Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ), стр. 189

Уклониться я бы не успел. Мозг хладнокровно констатировал неизбежность удара. Мышцы рефлекторно напряглись в ожидании проникающего ранения.

Тимофей среагировал в одно мгновение. Огромный казак кинулся наперерез, закрывая меня собственным телом.

Раздался тихий, мерзко‑влажный звук вспарываемой ткани. Китаец с размаху вогнал нож прямо вахмистру под ребро, по самую деревянную рукоять.

Глава 2

Бывало ли мне когда‑нибудь страшно? Имею в виду, в той, в прошлой жизни. Да не особо. Если честно, не помню таких моментов. Адреналин был, злость была, желание рвать зубами тоже. А вот страх… С ним познакомиться как‑то не пришлось.

Но сейчас, в этом чертовом кабаке, в долбаном 1920 году, я впервые понял, что испугался. Не за себя. За Тимоху. Единственного человека, который готов отдать за меня жизнь.

Это осознание уложилось в секунды. Мир схлопнулся до размеров одного мгновения. Тягучего, словно стылая смола. Но при этом не было паники. Не было никаких лишних мыслей. Сработали вбитые намертво инстинкты, обретенные в девяностых. Серега Инженер среагировал быстрее, чем молодой князь Арсеньев.

Китаец, напавший исподтишка, оскалился. Его пальцы сжались на деревянной рукояти. Ублюдок намеревался рвануть клинок на себя, чтобы нанести второй, уже наверняка смертельный удар. Я сразу понял – нельзя. Тесак должен оставаться в ране. Сейчас чертов нож работает как пробка, сдерживает внутреннее кровотечение. Вытащить его – значит подписать пластуну смертный приговор.

Я прыгнул вперед. Не кинулся, не рванул – именно прыгнул. Не думая, не планируя, не сомневаясь. Счет шел на секунды. Правой рукой вцепился в запястье китайца, блокируя любое движение.

Ублюдок, вытаращив глаза из‑за неожиданности моих действий, дернулся, попытался выкрутиться. Он открыл рот, что‑то хотел крикнуть. Не успел. Я сразу ударил.

Свободная левая рука вылетела вперед коротким, рубящим движением. Не кулаком – основанием ладони. Всю массу тела, всю ледяную ярость вложил в этот точечный удар, целясь ровно в кадык ублюдка.

Хруст сломанных хрящей гортани прозвучал сухо и почти неслышно. Глаза китайца налились мутной кровью. Он захрипел, выпустил рукоять тесака, попытался втянуть широко открытым ртом воздух. Пальцы бандита судорожно вцепились в собственное горло. Ноги подогнулись, убийца осел на заплеванные половицы, забился в предсмертных конвульсиях, пуская изо рта розовую пену. Больше в его сторону я не смотрел. Все мое внимание переключилось на вахмистра.

Тимофей все еще стоял на ногах. На одном месте, ровно там, где его настиг удар. Он покачивался из стороны в сторону с каким‑то утробным, медвежьим рычанием. Всплеск адреналина не позволял ему понять, что произошло, и не давал упасть. Огромная фигура казака качнулась еще раз, а потом стокилограммовая туша начала заваливаться на бок – прямо на торчащую из‑под ребер деревянную рукоять.

Твою мать!

Я рванул к пластуну. Подхватил падающего Тимоху, принимая на себя тяжесть оседающего тела. Мышцы взвыли, худосочное тело юного аристократа заорало благим матом. Оно не было готово к таким нагрузкам. Плевать! Главное – удержать пластуна в вертикальном положении, не дать ему упасть, не позволить лезвию провернуться внутри, распарывая органы.

– Прости… Павел Саныч… Не уберег… Клятву батюшке… – выдохнул Тимофей. На губах вахмистра появились кровавые пузыри. Взгляд начал плыть.

Сука! Сука!! Сука!!!

– Заткнись! – процедил сквозь зубы, перехватывая казака поперек спины. – Не говори ничего. Смерть отменяется, Тимоха! Слышишь меня⁈

Пластун попытался мотнуть головой, но лишь глухо застонал. Тело его стало свинцовым, невыносимо тяжелым. Оно теряло связь с мозгом и больше не хотело работать в штатном режиме.

– Клятву вспомнил! – зло прошипел прямо в ухо вахмистру. Приходилось напрягать каждый мускул, чтобы удержать здорового мужика ростом под два метра. – Я тебе приказываю выжить! Держись, старый черт! Мы с тобой еще этот город раком поставим!

Самое интересное: люди вокруг нас продолжали вдохновенно бить друг другу морды, но при этом орущая толпа будто растеклась в стороны. Вокруг меня с Тимохой и Гастона образовалось «пятно». Круг, пределы которого вдруг резко перестали нарушаться. Слева, справа, сзади, впереди продолжалась драка, но местное отребье, будто инстинктивно чувствуя угрозу, держалось теперь в стороне. А угроза была. Это факт. Меня накрыло такое бешенство, что сунься кто‑то ближе – рвал бы голыми руками.

А еще я понимал: стоять просто так и ни черта не делать – погубить Тимоху наверняка. Мой взгляд метнулся к выходу, где с бледным, ошарашенным лицом замер Михаил. Он прекрасно все видел и теперь пребывал в шоке от того, что произошло.

– Князь! – заорал так, что связки моментально засаднило от напряжения. – Очнись! Бросай тряпки!

Манджгаладзе вздрогнул, словно от пощечины. Удивленно посмотрел на шинель и шубу, которые держал в руках.

– Бегом к Еремею! – рявкнул я. – Пролетку к самому входу! Гони его сюда! Время пошло, живо!

Переводчик не заставил просить себя дважды. Роскошный мех и сукно полетели прямо в лужи крови, грязи, разлитого ханьшина. Грузин развернулся и ураганом рванул по ступеням вверх.

Вокруг продолжал бушевать мордобой. Кабацкая свалка и не собиралась затихать, она набирала обороты. Летали табуреты, звенело битое стекло, хрустели сломанные челюсти. Дерущейся толпе не было никакого дела до истекающего кровью казака. Пьяный угар и вседозволенность Нахаловки превратили людей в осатаневшее стадо. Тащить раненого гиганта сквозь это месиво не представлялось возможным. Нас просто растопчут, собьют с ног.

Гастон стоял в двух шагах от нас с Тимохой. Французский танкист словно окаменел. Только его взгляд оставался живым и напряженным. Он смотрел прямо на меня, пристально смотрел, не отрываясь, будто увидел нечто удивительное. Думаю, за всю свою жизнь ветеран Первой мировой не раз сталкивался со смертью, но случившееся здесь, в кабаке, отчего‑то выбило его из колеи.

– Гастон! – я резко обернулся к французу. – Мы пришли сюда за тобой. Ты нам нужен. Жить хочешь – принимай! Держи его под мышку!

Танкист мгновенно понял, о чем идет речь, и включился в ситуацию. В нем проснулся солдат, которому на поле боя приходилось вытаскивать товарищей. Он подскочил ближе, подхватил вахмистра с другой стороны, подставил плечо.

– Только лезвие не трогай! – предупредил я. Гастон молча кивнул, пошире расставил ноги, чтобы не завалиться вместе с пластуном. Его лицо окаменело еще больше, челюсти плотно сжались.

Я осторожно сдвинулся в сторону, освобождаясь от груза Тимохиного тела. Убедился, что танкист крепко его держит, быстро огляделся. Надо остановить этот хаос. Прямо сейчас. По‑другому нам из «Убежища» не вытащить Тимофея.

Взгляд выцепил массивный дубовый стол, чудом уцелевший в центре побоища, и лавку, которую еще не разбили. Рука скользнула за пояс, туда, где был «Маузер».

Рывок. Прыжок вверх. Сначала на скамью, потом на залитую дешевым пойлом дубовую столешницу. Выпрямился, вскинул оружие вверх.

Два выстрела слились в один грохот. Конечно, старался не палить бездумно. А то мне же и прилетит рикошетом. Выбрал такое направление, чтобы наверняка не пострадал сам и чтобы не задело Гастона с Тимохой. Француз даже не дрогнул от громкого звука. Он вообще не двигался, чтобы не уронить полностью обмякшее тело вахмистра.

С потолка щедрым дождем посыпались труха и известка.

Народ в кабаке оцепенел. Драка оборвалась так резко, словно сумасшедший режиссер, управляющий этим безумием, велел всем застыть на месте. Занесенные кулаки зависли в воздухе. Звон разбитой посуды стих. Десятки пар глаз уставились в мою сторону.

Я обвел взглядом всех присутствующих. Смотрел тяжело, не мигая. Ствол маузера медленно опустился до уровня моей груди. Замер, целясь прямо в гущу притихших бандитов.