Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ), стр. 166

Спать мне оставалось от силы часа три. Рухнул на жёсткий топчан в кабинете прямо в одежде. Стянул только ботинки. Вырубился моментально, едва голова коснулась подушки. Провалился в чёрную, вязкую яму без единого сновидения. Организм, измотанный сумасшедшим харбинским марафоном, жадно добирал своё.

Разбудил меня глухой стук и суетливая возня. Внизу, на первом этаже, Петр Селиванов гремел заслонкой, растапливая печь.

Голова казалась чугунной, глаза слезились от недосыпа. Я с трудом принял сидячее положение, протёр лицо руками. Мышцы ныли, требуя нормального отдыха, однако расслабляться сейчас – непозволительная роскошь. Сегодняшний день решит расстановку сил на ближайшее время. Манью с её секретиками и миллионами – это хорошо, но пока нужно заниматься насущными проблемами. К тому же, я ещё не знаю, как именно разыграть карту дочери невинно убиенного революционера. Это слишком мощный аргумент, использовать его надо с умом.

Подошёл к умывальнику, плеснул в лицо ледяной водой. Помогло. Мысли прояснились, в крови снова запульсировал знакомый, колючий адреналин.

Спустился во двор. Утренний мороз обжигал лицо. На лесопилке уже стоял привычный рабочий гул. Парни таскали бревна, сочно визжала пила, женщины, как обычно суетились по своим хозяйственным делам. Ребятня, пользуясь снежным, солнечным днём, вывалила во двор и носилась между взрослых с радостными визгами. Наш маленький, но зубастый муравейник функционировал без сбоев.

Ночную проверку цеха я уже провёл, брага уверенно зрела, так что отвлекаться на это не стал. Нашёл Шаховскую, узнал всего ли хватает по бытовой части. Обговорил с ней вопросы, которые она курирует. Потом полчаса отбивался от Селиванова, который упорно хотел показать мне свои записи по тратам, покупками и прочей лабуде.

– Павел Саныч, денежки любят счет, – бубнил управляющий подсовывая мне под нос свои финансовые талмуды.

Пришлось сесть на первом этаже конторы и выслушать отчёт Петра.

Как только вырвался из цепких, хозяйственных рук Селиванова, решил закрыть один старый, но принципиально важный для меня вопрос. Зашёл в контору, вытащил из сейфа увесистую пачку иен – часть тех самых денег, что мы выручили после того, как Соломон Маркович реализовал золотые слитки из «маменькиного наследства». Свернул толстую пачку купюр, сунул их во внутренний карман шубы, спустился во двор и велел Еремею закладывать Марусю.

На этот раз Тимоху с собой брать не стал, потому как не собирался задерживаться в городе. Да и ни к чему лишний раз дразнить вахмистра видом прекрасной Рахиль. Как говорится, с глаз долой – из сердца вон. Пуст подостынет со своей любовью.

До Артиллерийской улицы долетели с ветерком. Я зашел в лавку Блауна. Соломон Маркович как раз только проводил какого‑то клиента и мне несказанно обрадовался. По крайней мере, очень старался демонстрировать восторг от нашей встречи. Старый лис попытался было завести светскую беседу и выведать что‑нибудь интересное, но мне было немного не до этого. Выложил перед ним деньги и попросил вернуть заложенную диадему Никиты.

Еврей слегка погрустнел, расставаясь с изящной ювелирной вещицей – он явно рассчитывал, что украшение навсегда осядет в его бездонных карманах. Однако договор есть договор. Забрал фамильную драгоценность Строгановых, спрятал её за пазуху и с чистой совестью покинул ростовщика. Долги нужно отдавать. Одной занозой в душе стало меньше.

Вернувшись на лесопилку, запер диадему в сейф. Вот теперь порядок. Обязательно передам украшение пацану, пусть хранит как память.

Остаток дня посвятил тому, чего мне так не хватало в последнее время – нормальному отдыху. Надо было хорошенько выспаться и набраться сил перед серьезным ночным делом. Дал указание Селиванову не беспокоить меня без крайней необходимости, завалился на топчан и продрых до самых сумерек. Даже на обед не вставал.

Проснулся начало пятого. Отужинал быстренько, а затем собрал в кабинете свой «штаб». Осеев, Корф и Михаил уселись за стол, внимательно изучая разложенную на нем карту.

– Диспозиция ясна, господа, – начал я. – Семеновцы – парни тертые, не будем считать их идиотами. Даже при том, что некоторые поступки этих господ позволяют так думать. На саму станцию они всем табором не попрутся. К путям выйдет только отряд прикрытия с командиром, встречать японцев. Подводы останутся в лесополосе, на некотором расстоянии, чтобы не светиться раньше времени.

– Логично, – задумчиво пожевал губами Осеев. – Зачем подставлять транспорт под возможный удар.

– Именно, – согласился я, – Напомню схему действий. Линь Чжао и его Триада работают в тылу: режут телеграф и разбирают пути за спиной японцев, чтобы паровоз не смог сдать назад. Как только поезд останавливается и начинается разгрузка, хунхузы Секача ударяют по семеновцам из леса. В этот момент начнется суматоха. Алексей, твоя первоочередная задача – контроль сверху. Занимаешь с парнями разрушенную водонапорную башню. Высота даёт идеальный сектор обстрела. Выбиваешь японских пулемётчиков на крышах теплушек и локомотивную бригаду. Офицеров старайтесь не убивать, только если ранить. Но очень осторожно.

– Сделаем, Павел Александрович, – Осеев уверенно кивнул.

– Мы с Тимофеем и еще шестью крепкими парнями заляжем под прикрытием насыпи. В слепой зоне. Пока хунхузы и семеновцы будут радостно сокращать поголовье друг друга, ворвёмся в товарные вагоны. Наша цель – не только стволы. Пулеметы, пистолеты – это, конечно, прекрасно, но там есть что‑то ещё. Спецгруз, ради которого Хондзё гнал отдельную «летучку». Как только зачистим вагоны, берем командира семеновцев. Живым. Я заставлю его дать условный сигнал обозу. Когда подводы подъедут к составу, мы их перехватим. Скинем обозников, посадим своих людей, загрузим все, что заберем. И винтовки, и спецгруз.

Михаил удивлённо вскинул брови.

– Павел, а как же доля хунхузов и Триады? Они не дадут нам просто так уехать со всем арсеналом. Перестрелка начнется уже между нами.

– Делить оружие ночью, на морозе, рядом с расстрелянным поездом – это верх идиотизма, Михаил, – ответил я. – Телеграф‑то Чжао перережет, но стрельбу будет слышно далеко. Солдаты Токуму Кикан могут прилететь туда в любой момент. Поэтому грузим всё вместе, без разбора, и гоним обоз сюда, на лесопилку. Здесь тепло, закрытая территория и нет посторонних глаз. Разделим стволы у нас во дворе, в тишине и спокойствии, честно, как договаривались. А кто захочет остаться на путях ковыряться в ящиках – тот там и сдохнет.

Грузин деловито кивнул. Логика в моих словах была неоспорима.

Я посмотрел на барона.

– Владимир Николаевич, вы остаетесь здесь, как обычно. Прошу вас не расценивать это как жест недоверия или сомнения в ваших силах. Лесопилка должна быть под контролем. Посты удвойте. Вдруг семеновцы окажутся умнее, чем мы думаем.

– Не извольте беспокоиться, Павел Александрович, – отрапортовался генерал

– Михаил, – я повернулся к Манджагалдзе, – Вы идете с нами. Снова будете моим голосом. Нам придётся очень быстро согласовывать действия с Чжао и Секачом прямо на месте, в суматохе боя. И самое главное, господа, – обвел всех внимательным взглядом. – Выдвигаемся не через ворота. Соглядатай Токуму Кикан всё еще может пасти нас снаружи. Алексей, твоя пятёрка уходит заранее. Используете, как и прошлым вечером, подземный ход. Оттуда по пустырям добираетесь до четвертого разъезда. Твой отряд подчиняется тебе. Мы с Тимохой и Михаилом выйдем тем же путем ближе ко времени. Никто не должен видеть, как вооружённые до зубов люди покидают лесопилку. Для всего Харбина князь Арсеньев и члены его общины сегодня мирно спят в своих кроватях.

Остаток вечера пролетел в напряженном ожидании. Парни Осеева сосредоточенно проверяли затворы винтовок, набивали подсумки обоймами.

За окном стремительно темнело. Ветер завывал в печной трубе, предвещая жестокую метель. Идеальная погода для наших дел. Снег скроет следы и приглушит звуки.

Около шести вечера Алексей Осеев вывел свою пятерку в коридор второго этажа. Бойцы двигались бесшумно, закутанные в теплые тулупы.