Криндж. Тетралогия (СИ), стр. 58

Вокруг моего мчащегося по Великой Трассе джипа кипела жизнь на колесах и антигравах. Тем не менее, она скуки не гасила. Вездесущие грузовики Хаба представляли из себя половину этой самой жизни, а вторая была представлена тем, что можно назвать «воспоминаниями об Индии». Народ на разного рода тарахтелках ехал туда или оттуда, иногда прямо на крыше. Невнятные мобили, обвешанные тюками и чемоданами, наполненные невнятными пассажирами, весьма одинаковыми для взгляда мельком. Нет, для нового человека мьюты, люди, рейлы и примитивы – это настоящий взрыв мозга, но поверьте, месяц‑другой и привыкаешь к ним как к родным.

Так что я ехал и смертельно скучал! Заправка, самая пошлая, самая натуральная заправка с живой очередью из изголодавшихся по бензину тачек стала для меня подарком судьбы!

В очереди стояли только нищие колымаги в то время, как мимо неслись благородные хабовские грузовики, оснащенные, разумеется, реакторами. Народ, покинув транспортные средства, разминал ноги, жопы и хвосты, курил как не в себя, чесался, пердел, выеживался на соседей или даже наоборот, пытался о чем‑то с ними поговорить. Я, сунув ключи от машины в карман, гордо потопал к самой заправке, наблюдая возле неё стоящих элитариев, у которых в руках парили стаканчики с кофе и какая‑то еда.

– Прим! Смотрите, прим!

– Он не опасен?

– Еще как. Посмотри, какой худой. Может кого‑то сожрать!

– Если кинется, пихайте к нему Гогуля, он всё равно больной.

– Эй! Я тебя сейчас сам пихну, урод!

Шепотки‑шепотки. Меня не первый раз путают с примом, примитивом. Эти парни человекоподобны, огромны и неспешны разумом, зато невероятно выносливы. Правда, жрут почти всё, что попало, из‑за чего большинство страдают излишним весом и повышенным аппетитом. Несмотря на общую заторможенность, примов любят и уважают за невероятную приспособленность к простому труду… ну и опасаются, потому что с точки зрения очень голодного здоровяка – ты вкусный и питательный батончик, который можно просто         взять         . И откусить.    

– Вы неверно экстраполируете информацию, полученную методом поверхностной органолептики! – наставительно сказал я кучке мьютов, пытающихся выяснить, кем от меня защищаться, а затем гордо пошёл дальше, чувствуя за спиной лютый хруст когнитивных диссонансов. И, возможно, даже инсульт у Гогуля, который действительно выглядел очень неважно.

///

Если бы кто‑нибудь сказал офицеру Вивериксу, что спустя сутки тот будет сидеть почти голым на обочине Великой Трассы и готовиться к неминуемой гибели, то заслуженный ветеран Омнипола, одетый в идеально чистый махровый халат, ужинающий прекрасными, хоть и синтезированными буррито, даже бы не усмехнулся. Это была бы не шутка и даже не какое‑то там дикое предположение, а совершенно невозможный исход.

Сдохнуть для охранителя правопорядка? Никаких вопросов. Это ежедневный риск. Виверикс был в заброшенных городах, на радиоактивных пустошах, в джунглях, настолько плотно населенных жизнью, что там тебя сожрать (или заразить паразитами) готово абсолютно всё. Он выгонял сквоттеров, потерявших человеческий облик, он стоял в оцеплении на пожарах, когда горели целые небоскребы, разгонял митинги и поливал свинцом из пулемета целые толпы одичавших бандитов, идущих на приступ какого‑нибудь форпоста цивилизации. Это были не подвиги, это была рутина.

Но сдохнуть раздетым до поддевочного комбинезона? В глуши? Без брони и оружия? Без десятка напарников? Нет, такого он себе не мог представить. Омнипол всегда действовал сквадами и, обычно, сквад либо возвращался с раненными, либо вымирал полностью.

Однако, карты легли так, что он сейчас здесь. Один, на этой заправке. Обратиться за помощью некуда, да и незачем, Виверикса уже вычеркнули из списков живых. Его регистрация обнулена, от него отказалось оружие, бронированный костюм и сам корабль, оставленный неподалеку. Сейчас он просто пожилой морф без имени, звания, прав и чего‑либо еще, кроме тонкой ткани, прикрывающей срам. Сидит у сраной заправки, наблюдая за транспортным потоком с одной конкретной мыслью, вычисляя скорости движения различных тарантаек, чтобы быть уверенным в том, что та, под которую он кинется, точно размажет его еще очень крепкое тело.

Варвары в лохмотьях дивятся на него как на чудо света. Тычут пальцами, перешептываются. Если бы у него было хоть что‑то, то, вполне возможно, его бы уже зарезали. Никто не любит морфов Омнипола. Мурхухн их понимает. Для этих бродяг, думающих, что они едут в места, где получше, полицейские никогда ничего не делали. Хорошего. Плохого? О да…

Бывший офицер был не в обиде на злые шепотки вокруг. Он просто не понимал, как так вышло. С его послужным списком? С его исполнительностью? С наградами? Доставить некую посылку в токсичное логово мясников – да, такое ему доверяли не раз. Мурхухн никогда не подводил этого доверия, никогда не задавал вопросов. Но почему тогда мобиль, легший на обратный курс, внезапно приземлился? Почему с него, офицера‑ветерана, спала броня? Почему оружие приказало бросить его, пока оно не взорвалось?

Морф не знал ответов и, если честно, не хотел узнавать. Ему пришел конец. Морф Омнипола никогда и ни за что не выживет в пустошах, это попросту невозможно. Он совершенно другого вида чем все и всё, что населяют дикие земли. А еще он полицейский. Не бывает морфов‑не‑полицейских. Просто. Вообще. Все об этом знают.

Пора подыхать, офицер. Пока еще в твоем теле есть достаточно сил на быстрый рывок под чужие колеса.

– Здорова, кабан! – рыкнул кто‑то на ухо полицейскому, тут же роняя задницу около последнего, – Чего такой грустный⁈

Рядом, чуть ли не вплотную с Мурхухном, на траву грохнулась туша твари, при виде которой ранее, офицер бы сначала открыл огонь, а затем потребовал бы подойти сержанта с огнеметом, чтобы эту погань еще и прожарить. Здоровенный примитив или что‑то подобное, с совершенно невыносимой харей закоренелого убийцы и маньяка, мускулистый настолько, что промял бы, наверное, и силовую броню… Пальцами.

Такой зверской хрени офицер, признаться, еще и не видел за всю свою карьеру. Хуже всего было то, что увлеченно пожирающий булку примитив не демонстрировал никаких следов мутации. Его тело было не менее совершенным и симметричным, чем тело морфа! Это дёрнуло Виверикса даже в его угнетенном состоянии. Как минимум для того, чтобы раскрыть рот и выдавить из себя:

– Нахер иди.

Без силовой брони, без её мышц и стали, этот урод разделает его всмятку. Лучше, чем броситься под автобус. Гораздо.

– Не‑а, не пойду, – хрюкнули ему в ответ, отпивая кофе из маленького бумажного стаканчика, – Я туда еду. Хочешь со мной?

– Чё? – вторично офонарел морф. А потом получилось и в третий раз, когда совершенно зверская рожа, повернувшись к нему, неожиданно мигнула яркими огоньками в глазах, выдав своё совершенно недвусмысленное родство с зедами, одной из самых страшных опасностей, с которыми имел дело офицер.

У того даже спина похолодела.

– Мне скучно ехать одному, – невнятно и охотно поведало чудовище, дожирая булку, – А ты тут явно в одну клыкастую харю загораешь и, думаю, особых планов на жизнь у тебя нет. Такие вот вибрации от тебя исходят, мужик. Вот и говорю – давай со мной. У меня есть пожрать и выпить. Сойдешь, где захочешь. Ну, чё скажешь, кабанидзе?

Глава 3

Шикарный план

– Я – продукт цивилизации. Генетического ретейлоринга, качественного образования, тщательной всесторонней подготовки. У меня была долгая и плодотворная жизнь в цивилизации, общество, друзья, и работа на благо города. А ты – дикий мутант, отрыгнутый пустошами. Мы не одинаковые!

Это мне было сообщено чуть‑чуть снисходительно, с нескрываемым и уверенным превосходством. Не заорать диким гоготом мне было совершенно невозможно, поэтому я рулил и орал, запрокинув голову в невыносимом веселье. Почему? Ну, когда тебе эту фразу сообщает гуманоидная свинья, буквально выкинутая на обочину жизни, то сдержаться ты не можешь!