Криндж. Тетралогия (СИ), стр. 147
А когда такое было? Да никогда.
Поэтому я пёрся с трущими плечи лямками огромных рюкзаков, крепко сжимая свой боевой канделябр и держа свободную руку поблизости от кирпича‑пистолета. В любой момент я был готов услышать крик вроде «Это же Криндж! Это же Петрович! Это же Беглый муж!», чтобы потом все происходящее натурально стало еще одним адищем в моей далеко не райской жизни.
– «Только не выкини ничего, только не выкини», – бормотала мне в ухо цверг, – «Если всё пройдет хорошо, то я сделаю всё, что ты попросишь! Совсем всё! Вот совсем!»
– Драников хочу… – пробурчал я в ответ, с подозрением кося по сторонам. Всем вокруг, кроме немногочисленных машин, которым мешали проехать мои рюкзаки, было категорически насрать на полуголого блондина‑ашура, тащащего огромный багаж.
– «Не знаю, что это, но я это тебе сделаю! Только дойди! Только уплывем отсюда!»
Опачки. А вот это уже серьезно. Но тут нужно проявить здравомыслие, потому что картошку я еще не встречал, да и она может не быть той картошкой, которой была когда‑то давно. Нужен план «Б».
– Не получатся драники – будут чебуреки!
– «Я о таких извращениях даже не слышала!»
– Сама ты извращение!
Шел я максимально быстро, всё‑таки груз немаленький, да тут еще и нервы. Когда за спиной заголосила какая‑то то ли сирена, то ли гудок, я чуть было не поседел, сжав до скрипа канделябр, но пронесло, это, видимо, кто‑то кого‑то хотел обворовать. Нервы, еще совсем недавно бывшие как канаты, когда я смотрел в дуло лазерного карабина долбанного лупоглаза, теперь внезапно истончились до паутинок, трепеща на ласковом вечернем ветру.
И… ничего. Ярко освещенные улицы кончились, началась полутьма зданий с витающим между ними запахом тухлой рыбы и гнилых водорослей. Я топал вперед, лямки рюкзаков из синтетической ткани протестующе скрипели, впереди доносился успокаивающий шум моря, убаюкивающий мои взведенные нервы. Они бы еще сильнее убаюкались, если бы не Вириенна, продолжающая бубнить мантры мне в ухо, но и так было неплохо.
На кое‑как освещенной пристани было пустынно и прохладно. Пирсы, с которых днем грузили из лодок морепродукты на склады, еле виднелись, уходя в слегка волнующееся море. Я тоже, не сбавляя шага, уходил по этим мосткам вдаль, оставляя за спиной обитель свободы этого мира. Лживую, лицемерную, кровожадную, но удивительно честную в своей жестокости. Здесь лозунги не были обещаниями, а обычной издевкой сильного над слабым.
Близко к концу пирса на пришвартованной лодке сидел здоровенный мужик в очень мощной и тяжелой силовой броне, но без шлема, он задумчиво глядел в океан. На мое приближение не повел и ухом, несмотря на то что доски под моими ступнями вполне себе угрожающе трещали.
Пройдя мимо него до самого конца, я сбросил мешки с примотанным канделябром в воду, тут же получив бубнение в ухе, подтверждающее, что сейчас начнется захват и буксировка. Буркнув цвергу не торопиться, достал из кармана сигареты… и почувствовал себя дураком. Вздохнул, возвёл очи горе, вспомнил, что на подводной лодке курить нельзя… повесил голову и пошёл назад. Недалеко.
– Приятель, у тебя огоньку не найдется? – обратился я с надеждой к верзиле, пялящемуся на воду.
Тот, не сразу, но зашевелился, порылся на поясе, чем‑то звякнул, а потом перекинул едва поймавшему мне зажигалку. Я успел рассмотреть засевшего в лодке мужика. Человек, но здороооовый… половина косматой башки в железе кибернетическом, да и борода, дай бог каждому попу. Броня, причем, не простая, а летающая, с разной машинерией сзади, чтобы, значить, не зависеть от гужевых повозок и лыж. Мощный парень, битый жизнью. Такой вполне бы мог и Утомила ушатать, а может даже и меня, черт знает, какие там приводы под броней стоят.
Впрочем, интереса я у мужика не вызвал ни на грош, как минимум сразу. Чуть позже, прикурив, я с наслаждением затянулся, чуть ли не выстегивая полсигареты разом, мужик неожиданно заговорил густым, могучим, но совершенно потерянным басом:
– Я один. Семья в голове молчит. Брат умер.
– Блин… – я аж потерялся, – Соболезную.
Помолчали, потом сидящий здоровяк снова заговорил, не отрывая взгляда от моря.
– У меня в голове всегда кто‑то говорил. Кто‑то умный. Умнее меня. Один только Хендрокс говорил снаружи. Мало. Сейчас все молчат, может быть мертвы. Есть только я, только мои мысли. Они не умные, но… таких у меня не было. Как? Как мы могли решиться на восстание, если в руках у наших врагов была она? Такая маленькая, такая легкая, такая необходимая? На что рассчитывал мой брат…?
Я сочувственно помолчал, куря вторую сигарету и игнорируя призывы цверга нырять в воду. Кинуть назад зажигалкой и уйти – было бы совсем не по‑мужски. Не по‑человечески. Целиком и полностью. Так было нельзя.
– … тогда я пришёл сюда, – вновь разнесся над волнами гулкий бас, – Сел. Подумал. Понял. Хендрокс, мой брат… он же был очень умным, но очень больным. Его убили, просто отключив костюм. Хакеры. Но… он единственный знал, что делать. У него не было… заместителей? Соратников? Других умных людей? Я и командиры, мы просто бойцы. Он вёл нас. Он привёл нас. А потом отправил меня искать Корону, а сам…
Тут у меня всё похолодело внутри, только вот сидящему здоровяку ни до чего не было дела.
– Он же этого хотел, да? – тоскливо спросил бородатый мужик у моря, – Чтобы все сдохли, да? Все Гималаи? Этот Криндж, он же знаменитый, он только что из Рима. У него не могло в башке стоять оборудование для Короны. Что было бы, если б я его нашел? Забрал бы имплант? Привез Хендроксу? Он был сломал его, да? Просто сломал бы Корону у меня на глазах? Брат всех нас обманул. Меня, отца, мать, остальных…
Имплант…? Та самая хреновинка, которую я растёр пальцами, обиженный на старого козла, которого спасал три раза, а тот даже «спасибо» не сказал? Того идиота на слепом козле, который «не причиняй мне зла»? Едрить‑колотить…
Шумно выдохнув, я сел на пирс, свесив ноги. Достал третью сигарету, прикурил, подкинул зажигалку так, чтобы она шлепнулась к ногам бородатого, а затем, коротко затянувшись, заговорил:
– Этот мир – одна сплошная война, приятель. Я знаю, я по нему походил нормально так. Всё всегда идёт через боль, раны, порезы и прочую херню, а в конце ты стоишь как дурак, смотришь и думаешь – а куда шёл? А зачем бежал? А почему вслед стреляли? Становится непонятно и обидно. Посмотри на жителей этого города. Они жопу рвали, чтобы выбраться из Земель Смерти, а в конце оказываются просто товаром, который закупают по всей планете. Зачем? Чтобы кому‑то врезать. Кого‑то нагнуть. Кого‑то поиметь. А в итоге имеют их, имеют всех. Мы живем в мире, который всей Галактике показывает войну. Вы не показывали, вы скрывались, да…? А теперь всё. Теперь как все. Думаю, найдется куча людей, которые скажут, что это справедливо. Я скажу, что видел такую херню не один раз.
Меня внимательно выслушали, откликнувшись не сразу.
– Я не всё понял, что ты сказал… – со вздохом повесил голову бородач, – Но вроде бы, ты прав. Мы скрывались. Много, хорошо. Хендрокс поднял восстание. Он обещал справедливость. Больше часов отдыха, выше квоты, по рабу в каждую семью. Самим рабам тоже хотели дать многое. Час отдыха, возможность иметь детей, добавить в рацион другую еду, не только манну… Мы хотели сделать жизнь лучше, а… не сделали. Наверное, он и не хотел…
Речь печального бородача прервал возникший в воздухе гул. Над нашими головами, сделав вираж, зависла еще одна силовая броня, полностью закрытая, со здоровенным ружьем в руках. Очень здоровенным, прямо натуральная оглобля квадратного сечения с прицелом размером с мое предплечье!
– Воевода Барвин! – прогудела фигура, поворачиваясь к сидящему на лодке бородачу, – Во дворце неприятности, вы очень ну… Нуж… ПЕТРОВИ‑ИЧ!!!!!!!!!!!!
От этого воя у меня заложило уши, а рука рефлекторно дернулась к кобуре, но её я как‑то удержал. Сидящий в лодке вообще никак не отреагировал, а вот висящее в воздухе орало спустилось пониже, завопив потише, но на тон выше: