Ловушка под водой, стр. 74
В том, как Хосс передавал эту информацию, было что-то болезненное, почти исповедальное. Несмотря на героизм, проявленный им при спасении жизней Ди Джея и Риггса, а затем принятие на себя дополнительных рисков из-за отказа оставлять тела Билли и Тима в тоннеле, Хосс, казалось, был одержим мыслью, что он каким-то образом подвел своего близкого друга, позволив повредить ему ногу. В этом чувстве не было ничего рационального, но от этого оно не становилось менее осязаемым или благородным. Вместо того чтобы пытаться повысить сумму мирового соглашения путем нападок на ответчиков за их проступки, Хосс, похоже, использовал аудиторию из семидесяти юристов и страховых агентов, чтобы признаться в том, что он считал собственной неудачей. Когда он описывал обнаружение глубокой раны на стопе Тима, его голос наконец дрогнул.
Синапсы Пеллетье мгновенно перегрузились, а глаза заслезились. Опасаясь зарыдать, она опустила голову на стол, прикрыв глаза и уши рукой.
Водолазы и семьи уединились с адвокатами в ресторане отеля, чтобы начать томительное ожидание. В какой-то момент прибыл профсоюзный Дэн Кус, чтобы выразить поддержку водолазам и познакомить их с Джоан Паркер. Чиновница из прокуратуры общалась с парочкой водолазов по телефону, но теперь у нее впервые появилась возможность соотнести лица с теми именами, что не давали ей покоя.
В своем стартовом заявлении Прескотт, Пеллетье и Нортон оценили иски о неправомерной смерти Билли и Тима 322 в 7,5 миллиона долларов каждый с учетом влияния штрафных убытков, а стоимость дела о травме Ди Джея — в 1,75 миллиона долларов. Как это обычно бывает на подобных переговорах, они намеренно завысили планку. В частности, они понимали, что иск Ди Джея, как и иски Хосса и Риггса, был раздут с учетом отсутствия доказательств долговременных физических травм и того факта, что закон штата разрешал штрафные убытки только по делам о смерти.
Теперь сторона защиты выдвинула свои первые предложения, и они были оскорбительно низкими. Адвокаты истцов знали, что не стоит принимать это на свой счет. Так развивался процесс. Однако для самих водолазов это было тяжело.
Когда поступило второе предложение, лишь ненамного превышающее первое, Хосс решил, что с него хватит. «Мне неинтересно играть в эти игры», — сказал он остальным. Он уже много месяцев ходил на сеансы психотерапии, пытаясь привести мысли в порядок. Расходы на эти сеансы покрывались его страховкой по производственной травме, но ему сказали, что в случае получения любого мирового соглашения чек за терапию автоматически вычтут из компенсации. Низкие цифры, которыми швырялась защита, едва ли покрывали эти расходы. Главной целью Хосса в иске, помимо заботы о семьях Тима и Билли, было стремление увидеть, как ответчики встанут и признают свою неправоту. Это соответствовало кодексу, по которому он жил: трудись в поте лица, старайся изо всех сил, а если оплошал — отвечай как мужчина. Меньше всего ему хотелось заново переживать свой адский опыт перед полным банкетным залом людишек в костюмах. Вместо того чтобы приукрашивать историю, он рассказал нефильтрованную правду. Он ожидал от противоположной стороны ответной честности, а не торгов за брелок с уличным торговцем в Канкуне.
Хосс выплеснул разочарование на Джуди, присоединившуюся к иску по схожим причинам. Медицинское образование научило ее, психиатра, что лучшей реакцией на предотвратимую смерть является то, что врачи называют «конференцией по вопросам заболеваемости и смертности». Это регулярные сессии в учебных больницах, где врачи собираются с коллегами для разбора ухода за погибшим или пострадавшим пациентом с целью выявления ошибок на будущее. Истоки этой практики уходят корнями на почти век назад в Mass General — ту самую больницу, куда доставили водолазов после трагедии. Именно такой посмертный разбор Джуди и хотела увидеть теперь в ответ на гибель мужа.
Хотя юристы проделали колоссальную работу по выявлению ошибок, Джуди поняла: ответчики никогда не признают вину без суда. Даже тогда она осознавала, что из-за обилия состоятельных сторон и запутанности дела процесс затянется на годы, и при этом не будет никаких гарантий раскаяния или реформ. За четырнадцать лет с Тимом Джуди привыкла спасаться отрицанием, целуя его на прощание перед водолазным погружением и живя собственной жизнью, а не парализуя себя тревогами. Теперь, несмотря на желание заставить всех фигурантов заняться самокопанием и поиском первопричин, она понимала, что не вынесет многолетнего выслушивания страшных деталей гибели Тима.
Поэтому, когда на второе утро медиации Нортон сообщил о росте предложения до разумной зоны примерно в 3 миллиона долларов, Джуди знала, что ей делать. «Боб, мне плевть, — сказала она адвокату. — Соглашайтесь на что угодно».
Нортон видел боль Джуди, и в конечном счете это решение зависело только от нее. Но он также знал: его долг — помочь ей пройти через этот процесс. «Думаю, в ходе переговоров можно выбить больше», — заметил он, попросив ее проявить терпение до конца дня. Она согласилась.
Тем временем Ольга Юз сидела рядом с Ниной Пеллетье, держа ее за руку. Адвокаты Билли и Тима выставили одинаковую денежную сумму по обоим искам о компенсации в связи с гибелью. В конце концов, Билли и Тим встретили одинаково страшный конец в тоннеле. Но юристы также понимали, что другая сторона не разделяет этот взгляд. Хотя правосудие слепо, в бесчувственных глазах закона жизнь Билли стоила меньше жизни Тима — главным образом потому, что Тим был женат, а Билли нет. Жена Тима имела право на его будущие заработки, исходя из презумпции того, что он помогал бы ей материально (даже если как врач она зарабатывала значительно больше). Однако никто не имел права 323 на будущие заработки Билли, поскольку закон не признавал его отношений с Мишель. Лишь из-за отсутствия у него жены и детей Ольга и Билл получили право подать иск.
Ольга и Билл отдали бы любые деньги за возвращение Билли, но это было невозможно. Если Джуди отреагировала на боль пассивностью, велев адвокату брать то, что дает защита, лишь бы покончить с муками, то Ольга поступила с точностью до наоборот. Она хотела почтить память сына, убедившись, что ответчики по-настоящему прочувствуют расплату за грехи. Ее жалобы на несправедливость не имели ничего общего с Тимом — человеком, которого она никогда не встречала, но за чью душу молилась каждую ночь. Ее гнев направлялся на корпорации, ведомства и страховщиков, прячущихся за буквой закона. Они не оценили должным образом жизнь Билли до его спуска в тоннель. Теперь она намеревалась заставить их признать его ценность на единственном понятном им языке. Почувствовав вероятную сумму для Джуди, Ольга провела черту. Она сообщила адвокатам — и отцу Билли — что ответчики должны дойти до ее планки в 2 миллиона долларов без цента уступки, иначе дело пойдет в суд.
Затем Ольга и Билл забрали вещи из выписанного номера. Ольга довезла чемодан до скамьи в вестибюле, где села рядом с Пеллетье. «Думаете, я веду себя неразумно?» — спросила она.
«Вы потеряли сына, — успокаивающе ответила Пеллетье. — Вы должны поступать так, как считаете правильным».
Пэт Райли, адвокат защиты от MWRA, подошел пообщаться с юристами Ольги. Из-за пункта о возмещении убытков в контракте Kiewit, защищающего MWRA от исков, Райли представлял канализационное ведомство, но деньги за работу ему платила страховая компания Kiewit. Он добивался мирового соглашения с момента ознакомления с разгромными записками, решив, что есть веские основания утверждать: его клиент и их консультанты оценили целостность тоннеля выше жизней рабочих. Болтая в вестибюле, он обмолвился Прескотту, что другие адвокаты защиты вряд ли согласятся на цифру Ольги, но он попытается подобраться ближе.
Вскоре он вернулся с предложением, поднятым до 1,9 миллиона. Прескотт был склонен согласиться. Ольга же осталась верна слову — отказавшись, она собралась ловить такси на самолет. Райли попросил Прескотта дать ему еще шанс. Ольга осталась сидеть на скамье, не отпуская руку Пеллетье.