Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 72

— Вижу. Три раза они брали рекорды. — Она пожала плечом. — Пусть висят. Я себе тоже сделаю отдельно.

Она глянула на пустое место рядом со строкой Сэндо и добавила буднично, как вносят в расписание:

— Зимой вернёмся. Обещаю обоим, доске и тебе.

Рэйдзи уезжал в числе последних: дом забирал своих на осенний сбор.

Перед отъездом он передал через Эйро три строки без обращения: «Осенью нас разведут по ярусам, видеться будем реже. Обмен в силе. Первый ход жду от тебя». Сэт ответил двумя: «Принято. Приду как буду готов». Больше между ними за лето не прозвучало ничего, и обоих это, судя по всему, устраивало, у хорошей задачи, оставленной открытой, есть собственное расписание.

Джеймс объявился в последнюю седмицу, по-своему. Хозяйка чайной у третьего шлюза встретила Сэта на рынке и молча кивнула на знакомую дверь.

Дальний стол, две чашки по кромке, отвар разлит до его прихода. Джеймс сидел ожидая передать новость, которая не влезла в сообщение.

— Начну с дела, чайник у нас короткий. Завтра дом увозит меня на осенний смотр верфей, вернусь к середине осени. — Он поправил и без того идеально стоявшую чашку. — Четвёртая причина сформулировалась. Рассказываю тебе первым, как обещал.

— Слушаю.

— Вышло короче, чем я рассчитывал, и меня это в ней настораживает, коротких формул у меня прежде не было. — Джеймс поднял глаза, и торговой прокладки в них не было. — Мир, в котором ты растёшь, интереснее того, в котором растят меня. Всё, конец формулы.

— Это причина?

— Это единственная причина, которая не про пользу. Три первые были про пользу, я их тебе называл. — Он покрутил чашку, затем очнулся и оставил её в покое. — Дом учил меня выбирать то, что даёт выгоду. Оказалось, я хочу выбирать интересные мне дела, без оглядки на пользу, и выяснилось это, заметь, на тебе. Отдельная запись в твою графу.

— У тебя на меня есть графа?

— На тебя у меня уже заведено три списка. — Джеймс поднялся, оставив чай недопитым, по обыкновению. — Звено твоё утвердили без изменений, я читал распоряжение. Правильное распоряжение. Осенью сверим, у кого что выросло за осмотр.

У двери он задержался на полвдоха, что по его мерке было долго.

— И последнее, если тебе не доложили. Переписчик из нижнего города сдал пустые графы. Заказчик недоволен.

— Это плохо?

— Не просто плохо. Это повод для паники. — Джеймс усмехнулся уголком рта. — Недовольный заказчик щедрее довольного. Жди зимой второго переписчика, посерьёзнее.

Вышел он в рыночный гул, по обыкновению скрывая свою принадлежность клану.

Знак был за три вечера до осени, но Сэт его не заметив пропустил.

Вечер стоял обычный, разъездной. Последние гостевые борта уходили с эстакады, купол готовился к учебному году, и Сэт поднялся на верхнюю смотровую без дела, просто послушать, как большой дом собирается жить дальше. Отсюда Академия лежала вся: ярусы, дворы, тёмная лента Эвалы за прозрачной стеной, дежурная синева, проступавшая в кольцах по мере того, как гас день. Зеркало всходило над западным сегментом, ровное и надёжное, и по куполу от него шёл длинный спокойный свет. Внизу дышала Академия, тише обычного, ещё не разогнавшись после каникул. Наверху, за переплётами, стояла обыкновенная марсианская ночь со звёздами, которых он за год выучился не замечать, потому что звёзды были всегда, а времени смотреть не было никогда.

Зрение в тот вечер работало чисто, отдохнувшее за лето, оно брало зыбь у дальних швов без всякого усилия, фоном, вторым слухом. Сэт стоял, смотрел вверх сквозь переплёт и думал о расписании первой осенней седмицы.

На середине этой скучной мысли ночь над куполом посмотрела на него.

Смотрели не звёзды, на звёзды он глядел сам, и они остались тем, чем были, далёким дежурным светом. Не Зеркало. Зеркало шло своим ходом, расписанное на век вперёд. Посмотрела сама ночь, вся её толща от границы света Зеркала до беззвучной глубины далёкого космоса, и посмотрела не глазами, а объёмом, как смотрит на пловца открытая вода.

Длилось это меньше доли, короче, чем нужно, чтобы испугаться. Вниманию хватило одного вдоха. Оно прошло сквозь высоту своим курсом и по своим делам, большое и размеренное, задело краем и миновало. Высота опустела. Ночь снова сделалась бескрайней, пустой глубиной космоса.

Зрение он проверял трижды, по всей форме, и все три раза получил одно и то же. Швы купола стояли без зыби, истончений не было нигде, кромка молчала.

Он постоял, поискал в себе след касания, на ощупь, ища в темноте место пробоя. Пробоя не было.

«Год смотрел не останавливаясь, без перерывов, вот и мерещится, — подвёл он итог уже у лестницы. — Юки твердит: глазам нужен выходной. Будем считать, что перерыв назначен».

Списывать он за этот год научился ловко, и десяток странностей помельче ушли тем же путём, без следа и без последствий. К середине спуска место ночного касания заняло расписание. Внизу были стол, завтрашняя игра и осень. С поворота Сэт оглянулся: площадка как площадка, переплёт как переплёт, звёзды обычные, как на пересчёт мигают своим долетающим светом. Остаток лестницы он сбежал через две ступени.

Вечер не обманул: вкусный ужин, чай, столбцы и великий спор Лука с Оки о том, как правильно называть завтрашнюю затею — «водный круг» или «заседание в водной юрисдикции». Про смотровую Сэт не сказал ни слова. Рассказывать было нечего, зрение сказало «пусто», а пустоту в столбцы не записывают. Уже засыпая, он отметил про себя, что впервые за год не донёс в перепись что-то сознательно и со спокойной душой, и что спокойная душа в этом деле самое странное.

Наверху, над куполом, над Зеркалом, над ночью, кое-что осталось там, где и было. Оно было там задолго до площадки, до купола и до звёзд в человеческом их исчислении, и терпение его не имело ничего общего с терпением вещей, у которых есть срок.

Далеко от купола, так далеко, что слово «далеко» переставало означать расстояние, велась запись.

Велась она давно, до создания купола, до Академии, до самого счёта, которым люди мерили свои поколения. Ни знака, ни носителя, ни слов запись не знала. Слова были ей малы, как мала ребёнку наука предка. Но если бы её всё-таки понадобилось переложить в человеческое, бедное, годное разве что на перевод, вышло бы примерно так.

Письмо шло двести семнадцать лет и дошло.

Отправитель разделил его, умирая, на шесть долей. Пять долей истрачены впустую, так значилось в записи до недавнего срока. Внесена поправка: впустую не расходуется ничто, пять долей были дорогой. Шестая нашла адресата.

Адресат вскрыл письмо, не читая. Письма этого рода не читают, ими становятся. Становление идёт. Наблюдаем.

Носитель прошёл вторую меру. Основание собственное, подтверждено. Зрение собственное, подтверждено у воды. Граница с вложенным держится, и способ удержания прецедента в записи не имеет: ни сила, ни изгнание, ни слияние. Достигнут договор. Отмечено особо как аномалия.

Расход идёт исправно и без напоминаний. Прежним пятерым напоминали. Этот вносит сам, по первому слову, и в этом вся разница.

Пять раз мы смотрели, как они падают. Падение изучено и за бесперспективностью закрыто.

Шестой растёт иначе. Рост не изучен.

Сроки не назначаются. В записях такого рода сроки назначает само становление: зерно не спрашивают, когда всходить, у зерна спрашивают, взошло ли. Это взошло.

Мерок не будет. К растущему мерки не применяются: рост либо останавливается сам, либо доходит. Пять прежних остановились сами.

Счёт не закрыт. Счета этого рода закрываются одним из двух слов, всегда одним из двух, и которое ляжет теперь, не дано знать даже ведущему запись. Счетов с неизвестным исходом запись не вела двести семнадцать лет. Ведёт первый. Учтено отдельной строкой.