Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 71

У кромки мир истончается там, куда давно никто не смотрит. Это Сэт знал от Юки, слышал у воды и проверил сам с десяток раз. Угол под потолком переворачивал знание с ног на голову: истончаться он начал там, куда смотрели долго, в упор, каждый вечер этой весны и всего этого лета.

До утра Сэт больше не уснул и в угол больше не смотрел.

Утром он занёс это в столбец сам, первым делом. Судзу выслушала, вписала и задала три вопроса по существу: расстояние, сколько длилось, повторялось ли. На четвёртом вопросе она впервые за всё их знакомство запнулась.

— Кромка далеко, и кромка общая, — сказала она наконец. — А это твоя комната. Твой угол.

— Знаю.

— Внесла. — Планшет она закрыла медленнее обычного. — Наблюдение ведём. И смотри в этот угол пореже, ладно? Это не вывод. Это я прошу.

Глава 26

'Первый взнос всегда лёгкий, и вносят его сами, с охотой.

Тяжело становится там, где ты уже привык платить'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Предписание пришло на исходе лета и оказалось первым за весь год казённым распоряжением, которое Сэт читал с удовольствием.

Принёс его дежурный под вечер: тяжёлая тёмная карта в ладонь величиной, холодная с дороги, с гербовым знаком Академии, тлеющим в углу ровной зелёной искрой. Строки поднялись над поверхностью, стоило взять карту в руки, и стояли тем полным казённым языком, каким излагают вещи, рассчитанные на долгое хранение. Курсанту Миккону, сан-дану, надлежало с первого дня осени приступить к рыцарской подготовке в составе заявленного звена. Дальше шёл перечень: допуски, ярусы, номера залов, имена кураторов. Последняя строка стояла отдельно, с отступом, и такой строки Сэт в казённых распоряжениях ещё не встречал: «Состав звена утверждён без изменений».

Стол прочёл предписание по кругу дважды. Карту передавали с осторожностью, с какой берут младенца, и Лук, получивший её последним, изучил со всех сторон, включая обратную, где ничего не было и быть не могло.

— Прочти последнюю ещё раз, — потребовал он. — Вслух.

— «Состав звена утверждён без изменений», — прочла Судзу.

— То есть нас всех. Целиком.

— Шестерых. Поимённо.

— Меня тоже? — Лук ткнул себя в грудь. — Меня в списках последние два года держали, только чтобы кому-то таскать ящики.

— Тебя первым, ты по алфавиту, — сказала Судзу.

Оки уже писал.

— Перенесу к себе целиком, слово в слово, — сообщил он. — А строку про состав вынесу закладкой. Подпишу «хранить».

— Ты всё подписываешь «хранить».

— Не всё. — Оки обиделся. — Я в прошлую луну три страницы вымарал.

— Какие?

— Расписание дежурств за позапрошлый месяц. Оно устарело.

— Оно и в прошлом году устарело, а ты его два раза переписывал.

— Переписывал, — с достоинством согласился Оки. — Потому и вымарал со знанием дела.

Токей забрал у Лука карту, прочёл сам, положил на стол и накрыл ладонью, отчего строки погасли.

— Кураторов там четверо, — сказал он. — Из четверых один лекарь.

— Это хорошо или плохо? — спросила Судзу.

— Это значит, что нас начнут ломать всерьёз и чинить тоже всерьёз. — Токей убрал руку. — Ставлю, что первая осенняя седмица кончится у меня в лазарете полным составом.

— Не ставь, — сказала Юки.

— Почему?

— Потому что ты точно победишь.

Смеялись до колокола, и смех длился и длился, плавно перетекая в дружескую беседу. Токей выставил на стол банку с чем-то тёмным, ярко пахучим, но вкусным, хоть и не признался, откуда она у него. Юки к концу вечера произнесла три слова, чем удивила даже Лука. Сэт разносил кружки и ловил себя на том, что запоминает этот вечер весь, до мелочей. Будто запасался хорошим наперёд, зная, что хорошее выдаётся не каждый год в таких количествах.

Сэки нашёл его назавтра сам, у входа в сушильню, по дороге с рассветной тренировки.

— Читал?

— Читал. Последнюю строку — четыре раза.

— Правильную ты выбрал команду. — Сэки смотрел мимо него, во двор, где младший поток разбирал утренние связки. — За неё в кураторской просидели двое суток. Порядок велел разбавить звено клановыми, для обмена опытом.

— И чем кончилось?

— Тем, что кто-то выложил на стол сводку по проводке. Сухая запись распорядителя: звено без единого дома, исход чистый, груз без трещин. — Наставник качнул головой. — Спорить с записью они не умеют, записи — кровь порядка. Запомни это, курсант, он тебе ещё пригодится: слова забываются, записи остаются что бы ни случилось.

— А кто её выложил?

— Распорядитель проводки. Не из любви к тебе, просто у него годовой отчёт, и звено с чистым исходом там на значимом месте. Не каждый год такое увидишь. — Сэки повёл плечом. — Половина того, что тебе в жизни поможет, будет сделана людьми, которым до тебя нет дела.

— Значит вы за меня тоже замолвили словечко?

— Моё слово там значит не так уж много. — Сэки уже отходил и договорил, не оборачиваясь: — Новых кураторов не бойся, но и не очаровывайся. Рыцарская подготовка проходит совсем иначе, я предупредил. Первую осень смотри и записывай. Это ты умеешь.

Вечером того же дня Сэт закрыл годовую перепись.

Он не собирался её закрывать: просто разблокировал пластину, чтобы внести расписание осени, увидел, сколько на ней осталось места, и понял, что этому вечеру положено быть последним. Год уместился в одну пластину, от первой записи «Поток. Прибыл. Держусь» до вчерашней. Он посидел над остатком, перебрал всё, что хотел вписать в итоги. Ступень, звено, седьмой шов, угол под потолком, уговор, и не стал вносить ничего из этого: всё оно уже было здесь, каждое на своём месте, а повторять записанное значило бы марать оформление.

Вместо итога легла одна строка: «Год принят. Осень. Стартуем новый курс».

Пластина приняла её и погасла, и Сэт задвинул кромку, чем перепись и закрывалась. Дописать в закрытую нельзя, можно только читать. Новую он положил рядом, пустую, и переставил в её паз из старой единственную закладку, узкую полоску серого пластиката без печати, с девятью словами и буквой «О». Некоторые вещи полагалось носить из года в год.

На каскад они сходили в предпоследний день лета, всем звеном.

Старшая арена стояла пустая и гулкая, по-летнему, и белый песок её прибрали к осени, нетоптаный, свежий, ровный до самых бортов. У входа на каскад висела тёмная доска записей, и на ней, среди строк, выбитых казённым шрифтом, стояло чистое время Сэндо — напротив имени и даты, напротив слова «подтверждено».

Сэт долго смотрел на эту строку. Зимой это время шокировало весь купол, ошеломляя новым рекордом, а теперь висело просто записью, взятой по праву.

— Ну хоть шагами пройди, — предложил Лук с надеждой. — Для истории.

— Не сегодня.

— Почему?

— Потому что я пока не знаю, хочу ли здесь что-то оставить. — Сэт тронул доску ладонью у пустого места и убрал руку. — Приду, когда буду знать.

— Внесено, — сказала Судзу.

— Ты серьёзно или ты шутишь? — не понял Лук.

Планшет был открыт.

— А сколько там? — Оки задрал голову к верхней строке. — Ну, до времени Сэндо. Сколько надо сделать?

— Много, — сказал Токей.

— А точнее?

— Точнее скажу зимой, когда посмотрю на его запястье после осени.

— Токей, ты умеешь испортить любой момент.

— Умею. Меня этому обучали. Долго и тщательно.

Лисса задержалась у доски дольше всех. Она читала строки сверху вниз, медленно, и Сэт понял, что читает она их так, как читают родословную. Записи висели здесь по сто лет, а среди верхних стояли имена её дома, долинные, времён высокой Эвалы.

— Хорошее место, — сказала она наконец и отвернулась. — Честное. Сюда нельзя вписаться кровью, только новым рекордом времени. Единственная доска в куполе, где моё отречение ничего не значит.

— Ты клановое имя видишь? — спросил Оки, который на всякий случай уже переписывал верхние строки.