Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 52

Поток молчал. Щуплый помотал головой.

— Никто, — заключил Чджа Мин. — Я тоже. Любопытно. — Взгляд его задержался на Сэте ровно на вдох дольше учебного. — Продолжаем.

Остаток занятия Сэт работал так собранно, как не работал никогда, — потому что теперь слушал каждое собственное движение, как слушают шаги за стеной.

Такого за столом F7 ещё не случалось: Сэт заговорил первым, до всяких вопросов, и выложил всё подряд — чужой хват на шесте, разворот на южный оклик посреди рынка, ноги, попросившиеся к лестнице на верхние ярусы, перехват, случившийся раньше его самого. Стол дослушал молча. Тишина после вышла рабочая, не испуганная, и в ней было слышно, как Оки взвешивает, годится ли такое для тетради, — и решает, что для тетради годится всё, что правда.

— Вечера теперь мои, — сказал Токей. — Дыхания, у меня, каждый вечер, пока сам не скажу «хватит». Спорить не предлагаю: это назначение, а назначения у лекаря не обсуждают.

— Столбец по тебе я веду с утра, — сказала Судзу. — Два замера в день, утро и вечер. Являйся сам: бегать за тобой с планшетом я не стану, а пропуски портят ряд.

— Тогда я с завтрака зову по имени, — сказал Лук без тени улыбки, и ни один за столом не улыбнулся в ответ.

Юки ограничилась кивком. Лисса не сказала ничего — только под столом её ладонь на пол-вдоха легла поверх его правой, тем самым хватом: большой сверху, накрест.

— Проверки уже идут, — обронила она в пространство, никому, и стол дружно сделал вид, что не расслышал. Расслышали все.

Эйро отыскал его вечером на лестнице — голосом, ниоткуда, по своему обыкновению.

— Курсант Миккон. Канцелярия уведомляет: весенняя сверка вашей группы назначена. Аттестация на ступень сан-дан — через девять дней, при кураторах и при представителе Совета. Ваше присутствие обязательно. Подтвердите получение.

— Подтверждаю, — сказал Сэт пустой лестнице.

— Внесено. — Пауза у Эйро вышла штатная, ровная. — Хорошей ночи, курсант.

Сэт стоял на лестнице один, в дежурной синеве, и слушал, как внизу идёт по трубам вода. Перепись этого вечера вышла длинной. В графу «моё» легло новое имущество, собранное за одну седмицу с миру по нитке: голос, говорящий «не моё» вслух, собственное имя, на которое тело учится отзываться быстрее чужого слога, хват, запомненный Лиссиной рукой, столбец Судзу, считающий его вслух, вечерние дыхания у Токея — все, сколько он назначит, камешек Юки, ставящий точки, пять пар глаз, которым велено смотреть. Небогато против того, кто ловит падающих детей лучше хозяина. Но у того — высота, память и мастерство, а всё живое за этим столом — у Сэта, и меняться он не согласился бы ни на какие высоты.

Список имущества он перечитал дважды, и оба раза — вслух, вполголоса, как учила Лисса: голосом. Руки лежали на столе смирно и слушали.

Ниже, под всем имуществом, он вписал дату сверки — своим почерком, резким, с нажимом на старте. И последнюю строку вечера. Девять дней. Аттестация, ради которой было всё: срыв, руины, семь отросших русел, рассветы Лиссы, глубина, поединок, право называться заслуженным. Он ждал этой даты полгода — и вот она стояла перед ним, назначенная, подтверждённая, внесённая, а под ней, ниже всех строк, лежал вопрос, который Сэт вечером записал в перепись последним, самым ровным своим почерком — нарочно самым ровным, чтобы видно было, чей он:

«Через девять дней на сверку выйдет Сэт Миккон. Осталось выяснить, кто это будет».

Глава 19

«Взятое по праву не отнимают: некому — остальные видели только результат. Отнять его можешь один ты. Ты один знаешь, чем брал».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Девять дней до сверки прожили по расписанию, которое стол F7 составил, ни разу не садясь его составлять.

Утро начиналось с оклика: «Сэт!» летело через двор, через коридор, через строй, и Лук, войдя во вкус, звал по любому поводу, а тело отзывалось разворотом, подобранностью, своим порядком, раз от раза быстрее.

— Сэт! — торжественно, на весь двор, в третье утро.

— Что?

— Гайка. — Лук показал находку из жёлоба, сияя. — Просто проверка. Отозвался хорошо, свой. Продолжаем наблюдение.

— Слова — тоже наблюдение, — одобрил Оки и внёс гайку в тетрадь.

Правило «не моё» он занёс туда же ещё в первый день, отдельной строкой, с пометкой «работает вслух». Дальше был рассвет Лиссы: стойки, связки и проверки без объявлений, когда она окликала со спины, сбоку, из-за плеча, и придирчиво смотрела, как он оборачивается.

— Плечо запаздывает, — сказала она на пятый день, обойдя его кругом. — Раньше шло за головой, теперь ждёт разрешения. Думаешь перед каждым поворотом.

— Проверяю, кто поворачивается.

— Вот на сверке этого не надо. — Лисса встала напротив, близко. — Там проверять будет некогда: там надо действовать. Своё узнаётся не осмотром — весом. Чужое в тебе лёгкое, ты сам говорил. Значит, где тяжело — там ты. Держись тяжёлого.

Днём Судзу делала два замера, утром и вечером, молча, по протоколу: планшет, ладонь на запястье, три заливки на пробу. Столбец рос, и о том, что в нём, она не говорила. Один раз она сказала это на восьмой день, закрывая планшет, ровно, как сообщают прогноз:

— Кривая второго почерка растёт к ночи и падает к утру. Твоя — наоборот. Вы расходитесь по сменам, как два работника у одного станка. Пока расходитесь.

Слово «пока» она оставила висеть и ушла, и Сэт в тот вечер писал перепись при полном светильнике, не при дежурной синеве. Вечером приходил Токей: лежак, ладони на руслах, ровный голос, считающий вдохи. Дыхания он вёл долгие, в девять счетов, и на каждом выдохе прослушивал швы.

— Звенят, — сказал он однажды про седьмое русло, не отрывая ладони. — Швы под нагрузкой звенят, это им положено. Звенеть можно. Рваться — нет. Разницу я услышу раньше тебя, на то и вечера.

Между всем этим шёл голос, его собственный, вполголоса, по десять раз на день: «не моё». Рука бралась за шест чужим хватом, он говорил «не моё», и пальцы, помедлив, перекладывались. Ноги у лестницы верхних ярусов сами разворачивались к небу, снова «не моё», и шаг возвращался. Чужое не спорило. Чужое уступало вежливо, сразу, как уступало всегда, и приходило снова, но приходило реже: прилив оставался приливом, только кто-то будто передвинул луну.

— Работает? — деловито спросил Лук, застав его однажды за этим занятием над черенком метлы.

— Работает.

— Наблюдение имеется, — с удовольствием сказал Лук, хотя тетрадь была не его.

— Оно не уходит, — честно сказал Сэт Токею на седьмой вечер. — Оно копится. Днём я его почти не слышу, а к ночи оно стоит у самого края и ждёт.

— Знаю. Вижу по руслам. — Токей не стал утешать: лекарская его честность не знала жалости к словам. — До сверки — держим как держим. После сверки будем думать всерьёз. Одно скажу: на сверку иди со своим. Всё чужое, каким бы удобным ни было, оставь за чертой. Не потому, что заметят. Потому что ступень, взятую чужим, ты сам себе не простишь, я тебя знаю.

А ночами чужое стояло у края и ждало, терпеливое, как всё, что умеет ждать двести лет. Оно больше не пробовало войти без спроса. Оно просто было рядом — так за тонкой стеной слышно соседа, который не шумит, и именно поэтому слышно.

Странная выходила седмица с хвостом: он готовился к главному рубежу своей жизни, и главным в этой подготовке было не держание и не связки. Главным были люди, взявшие его в оборот, как берут в леса строящийся дом.

Накануне вечером Оки молча положил перед ним листок, вырванный из тетради. На листке, столбиком, почерком старательного человека были выписаны наблюдения: «отзывается своим разворотом: девять из девяти», «не моё» говорит без напоминаний', «за седмицу чужой хват на шесте — один раз, поправлен сам».

— Хорошие выписал все, — пояснил Оки. — Плохие оставил себе: тебе они завтра без надобности, а наблюдению пропадать нельзя.

Сэки сказал о том же по-своему, за день до срока, после занятий, глядя не на Сэта, а на строй уходящего потока: