Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 44

— А если тебе просто не дадут говорить? — спросил Оки. — Ну, перебьют. Уведут.

— При тысяче гостей? — Лисса качнула головой. — Не уведут. Им нужен спектакль, Оки. Спектакль не играют с кляпом у второй актрисы — некрасиво выходит.

Токей молча поставил перед ней склянку с каплями. Лисса так же молча выпила — впервые без пререканий, и от этой её покладистости у Сэта по спине прошёл холод: такой собранной он видел её один раз, перед их боем на турнире.

— Стоять будем близко, — сказал Токей. Это не было вопросом.

— Близко, но не рядом. — Лисса поднялась. — Рядом на песке буду я одна. Так надо. Сэт.

Собиралась она недолго: простоя одежда, тренировочная без единого цвета, накладки — в руку, не на запястья. Волосы оставила свободными, по плечам, как носила с самого турнира, — единственное, что было на ней сегодня её собственным знаком, никем не выданным и никому не возвращаемым.

— Помню, — сказал он. — Не драться.

— Не драться, — подтвердила она и на пол-вдоха задержала на нём взгляд. — Сегодня это будет труднее, чем ты обещал. Прости заранее.

Уже в дверях, когда остальные вышли, она придержала его за рукав.

— Одна просьба сверх обещания. Когда я буду там, на песке, — смотри на меня. Не на них, не на ложу, не на Дзёгена. На меня. — Она сказала это без всякой слабости, тоном технического указания. — Формулу я знаю с трёх лет, ноги дойдут сами. А вот куда девать глаза, когда весь купол смотрит на тебя, — этому не учат. Мне нужна одна точка, которая смотрит не так, как все.

— Буду точкой.

— Знаю. — Она отпустила рукав. — Потому и прошу тебя, а не зеркало.

Рекорд Сэндо начался в полдень, и к полудню чаша старшей арены каскада не вмещала желающих.

По ярусам сновали мальчишки с водой и колотым льдом, перекрикивая друг друга, пахло нагретым камнем, благовониями и праздником. Свежий белый песок лежал нетронутый, выглаженный до матового сияния; над чашей висели полотнища дома — глухая зелень с серебром, гостевые ярусы пестрели цветами двадцати домов, и над всем этим, ровным слоем, стоял запах нездешних благовоний — клановые ложи жгли своё, привезённое, и первые ряды пахли другой планетой. Ложу долины Сэт нашёл сразу: красноватый кант, две прямые спины говорящих, за ними свита. Дзёгена посадили во второй ряд — так откладывают вещь, которую предъявят позже.

F7 занял места на общем ярусе, кучно, и Сэт выбрал угол сам: крайний выступ яруса, открытый песку, — место неудобное, продуваемое, зато с белого поля его будет видно одним поворотом головы. Точка обязана стоять там, где её найдут не ища.

Лисса села с краю, у прохода. На её запястьях не было накладок, она держала их на коленях, обе, ремешок к ремешку, и не прятала. Мимо по проходу тёк гостевой люд, и Сэт видел, как взгляды цепляются за красноватую кожу у неё на коленях и уходят, не поняв, — и как один взгляд, из долинной свиты, зацепился и понял, и заторопился к ложе с докладом.

Рекорд Рэйдзи брал у каскада — чистым временем, от нижней черты до верхнего гонга, через весь пояс рубежей старшей арены, при судьях и мерных конструктах, чьи ровные метки плыли в воздухе над ярусами, видимые каждому. Старое время держалось девять лет, и держал его боец дома, которого давно не было на Марсе: ушёл на Землю и не вернулся, как уходили лучшие. Над ярусами, рядом с бегущей меткой попытки, судьи подняли и метку старого времени — бледную, ровную, девять лет неприкосновенную; ей предстояло бежать наперегонки с живым.

— Ставлю выкладку, — сказала Судзу, не отрываясь от планшета. — До середины пояса он идёт вровень со старой меткой или на волос позади. Всё решат верхние рубежи: там его запястье, и там девять лет назад тот, прежний, был моложе, чем Сэндо сейчас.

— Записываю: выкладка имеется, — отозвался Оки и записал в самом деле.

Сэндо вышел на песок без секундантов, в простом тренировочном комбезе, поклонился судьям — и с первого такта Сэт перестал видеть арену и стал видеть метод.

Метроном шёл в полную силу, без противника, против одного времени — и против времени его паузы работали иначе: не опорой между разменами, а дыханием между ступенями каскада, вживлённым так же глубоко и так же невидимо с ярусов. Правое запястье Сэт видел через всю чашу: кривая под гладью вставала под нагрузку на каждом третьем подъёме, и каждый третий подъём Рэйдзи проходил чуть иначе — перестроенным, обереженным ходом, которого не было в его методе ещё на поединке. Он думал после рекорда, вспомнил Сэт, но начал раньше.

Нижние рубежи он прошёл, как проходят собственный коридор, — и бледная метка старого времени шла чуть впереди, на треть корпуса, ровно как считала Судзу. К середине пояса чаша замолчала совсем: слышно стало работу — сухие удары о рубежные щиты, короткий скрип песка, дыхание, разложенное на такты и различимое, казалось, с верхних ярусов. На верхней трети началось то, ради чего Сэт смотрел не глазами. Каждый третий подъём вставал на правое запястье, каждый третий подъём Рэйдзи проходил перестроенным ходом — на полдоли медленнее, на целую долю бережнее, — и разница между ним и бледной меткой стала таять с другой стороны: живой начал съедать девятилетнюю тень. Он не ускорился, понял Сэт. Он перестал терять. Метод больше не тратил такты на то, чтобы прятать слабое от чужих глаз, — слабое было учтено, обережено и встроено, и на сэкономленном методе шёл вверх, рубеж за рубежом, ровный, как рассвет.

Верхний гонг ударил на мгновение раньше, чем чаша успела набрать воздуха.

Метки судейских конструктов вспыхнули и замерли. Девять лет старого времени кончились, новое было моложе на четыре полных такта. Чаша встала и обрушила вниз всё, что копила с полудня, — и в этом рёве Рэйдзи Сэндо повёл себя по-своему: не поднял рук, не пошёл кругом почёта. Он поклонился судьям, затем — один раз, коротко — куда-то в общие ярусы, и Сэт скорее почувствовал, чем увидел, куда именно пришёлся этот поклон. Долг разговора остался за обоими, теперь у него не было отговорок со сроком.

— Четыре такта после девяти лет, — Оки строчил, не поспевая за собой. — Наблюдение имеется у всего купола!

— Выкладка сошлась по обеим третям, — сказала Судзу, и в её голосе слышалось глубокое удовлетворение миром, ведущим себя точно по расчёту.

— Он оставил на этом рекорде год своего запястья, — сказал Токей негромко, ни к кому. — Может, полтора. Лекарь дома ему это уже говорит, вон, у кромки. И он уже не слушает.

А потом распорядитель торжеств поднял жезл, открывая слова домов, — и первым, прежде хозяев рекорда, слова попросила долина.

Рэйдзи, чей час у него забирали на глазах, повёл себя опять по-своему: с песка не ушёл. Остался стоять у кромки, в стороне, со своим полотенцем на плече, и смотрел на разворачивающееся с тем же выражением, с каким четыре дня назад слушал чужой полутакт в своей паузе: в его мир снова вносили поправку, и он намеревался записать её целиком.

— Дом Наоке приветствует рекордсмена и его дом, — голос говорящей от круга, сухой и сильный, лёг на чашу, словно иней. — Долина видела бег девяти лет и склоняет голову перед новым временем: скорость — наша кровь, и чужое мастерство в ней мы чтим. — Пауза была выверенная, на глоток чужого расположения. — И, пользуясь собранием стольких свидетелей, дом Наоке решит при них малое домашнее дело. Наоке Лисса, дочь долины. Круг знает, что ты здесь. Выйди.

Чаша повернула тысячу голов разом. Соседи по ярусу качнулись от Лиссы в обе стороны — не сговариваясь, на ладонь, как отступают от человека, в которого сейчас ударит, — и она поднялась из этой внезапной пустоты одна, со всех сторон обведённая чужим воздухом.

Сэт увидел, как Лисса встаёт — неспешно, разглаживая складку на колене, как встают на давно назначенную встречу, — и идёт вниз по проходу, и как тишина стекает за ней по ярусам, будто её лили сверху. Имя её бежало впереди неё, обрастая по дороге: «Наоке… та самая… перебежчица… турнир, помнишь бой на турнире…» — купол был полон гостей, и у половины гостей нашлось что вспомнить. У кромки песка она сняла обувь — по-долинному, он не знал этого обычая, но угадал его смысл по вздоху клановых лож — и пошла к ложе Наоке босая, через белое нетоптаное поле, в простой тренировочной одежде без единого цвета, с двумя красноватыми накладками в левой руке.