Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 42

Судзу писала. С первых слов круга она развернула планшет и вела запись дословно, с лицом секретаря трибунала, один раз подняла руку:

— Уточнение. Три дня — от вручения или от прибытия борта?

— От вручения, — сказал Хидэо. — Круг точен.

— Тогда второе. Сегодняшний день — первый или его не считают?

— Первый. — Хидэо смотрел в стену. — Круг считает с себя. Всегда.

— Значит, послезавтра, до исхода дня, — Судзу дописала строку и подчеркнула её дважды. — По моему счёту это вторые сутки, по вашему — третий день. Сходимся на послезавтра.

— Сходимся, — сказал Хидэо, и было слышно, чего ему стоило это ровное слово.

— Круг точен, — повторила Судзу без выражения. Потом подняла руку в третий раз: — Зачем копию — Академии? Это внутреннее дело дома.

— Круг любит оповещать свидетелей заранее, — сказал Хидэо. — И круг знает, что у Академии на бесклановых свои виды: пусть канцелярия почитает, из какого сора собирают поток. — Он произнёс это с гладкостью зачитанного, и по тому, как дёрнулся узел у его горла, было ясно, чьи это слова и как ему было велено их донести.

В комнате стало слышно, как за стеной перетекает Эвала.

— Явиться и просить, — повторила Лисса, отделяя слова. — Просить.

— Я зачитываю, — сказал Хидэо тихо.

— Я слышу. Дальше у меня один вопрос. Расплата — это что? — спросила Лисса. Голос у неё не изменился, и именно поэтому Сэт понял, чего ей стоило его не менять.

— Круг не сказал. — Хидэо посмотрел ей в глаза впервые за всю речь. — Но ты знаешь наших старших не хуже меня. Дзёген стар, упрям и один. Его слово на песке видела вся Академия — круг опозорен перед чужими. За такое у нас не бьют. За такое стирают: место в кругу, голос, учеников, имя на поминальной доске. Останется старик, которого как бы нет.

— За что судят его, а не меня? — Лисса задала это ровно, как задают задачу. — Слово было его, но выбор мой. Пусть бы слали два счёта сразу.

— За то, что слово прозвучало на песке, при чужих. — Хидэо ответил без запинки: об этом он думал всю дорогу, это было слышно. — Скажи он то же самое дома, в долине, — круг просто отменил бы сказанное, и всё. Но он сказал при полной чаше, при чужих домах, при бесклановых. Круг не простит не слова — огласки. Для них позор не в том, что ты ушла. Позор в том, что все видели, как тебя отпустили.

— То есть меня зовут назад не потому, что я кровь. А потому, что я улика.

Хидэо не ответил, и это был самый честный из его ответов.

— Он знает?

— Он сам просился везти это слово. — Хидэо усмехнулся без всякого веселья. — Круг не позволил: сочли, что он приедет и всё испортит. Он здесь, на борту, под приглядом двух старших. Тебе к нему нельзя до срока. Ему к тебе — тоже.

— А от него что-то было для меня?

— Было. — Хидэо смотрел в стену, и держаться прямо ему стоило заметного труда. — Одно слово, мимо круга. Мне запретили его везти, и я послушался. Прости и за это. Скажу лишь, что оно было не про возвращение.

Лисса молчала. Сэт смотрел на неё сбоку и видел то, чего не видел Хидэо: её течение, всегда стремительное, собранное в жгут, сейчас стояло. Не замерло от страха — она останавливала его сама, усилием, как останавливают руку, рванувшуюся к оружию.

— Я зачитал слово круга, — сказал Хидэо в этой тишине. — Оно кончилось. Теперь два слова от меня, и про них я никого не спрашивал. Первое: не возвращайся. Я видел, какой ты была в долине и какой стала здесь, разница — как между накладкой на стене и накладкой на руке. Второе… — он посмотрел на Сэта, впервые прямо, оценивающе и без вражды, — второе я, пожалуй, оставлю при себе. Оно всё равно уже не моё дело.

Лисса вдруг шагнула к нему — и сняла с запястий свои красноватые накладки, обе, привычными точными движениями, какими снимала их тысячу раз после боя. Протянула на раскрытых ладонях:

— Родовые цвета. Раз письмо не принято — прими хоть это. Передай кругу: вещи дома верну все, до последнего ремешка.

Хидэо посмотрел на накладки и убрал руки за спину.

— Не приму. — Он сказал это твёрже всего, что говорил за вечер. — Эти накладки круг тебе не дарил — ты выбила их на отборах, семилетней, у мальчишек вдвое старше. Я там был, я помню. Это твоё заслуженное, а не их родовое, и если круг разучился видеть разницу, то я пока нет. — Он отступил к двери и поклонился снова, теперь глубже и только ей. — Исход третьего дня. Утро после рекорда. Они нарочно так решили — чтобы весь купол был полон гостей.

Дверь за ним закрылась мягко, без стука.

Лисса так и стояла посреди комнаты с накладками на раскрытых ладонях. Потом левая рука сама пошла к правому запястью — привычно, тем самым движением, каким надевают своё, — и на полдороги встала. Надеть обратно значило забрать назад отданное. Отдать было некому: единственный, кому принесли, не взял.

Она подержала их ещё немного, глядя на красноватую кожу в собственных руках, будто на чужую вещь, найденную у себя. Потом сжала обе в кулаке и села.

Так они и пролежали весь вечер — рядом с ней, на лавке: не на запястьях и не у круга. Между.

— У этого дома тоже нет, — сказала Юки, глядя на закрывшуюся дверь. — Он ещё не решил. Но уже на пути к тому: по кружке было видно.

Первым взорвался Сэт — тихо, как взрывается глубина.

— Я пойду к ним. — Он услышал собственный голос со стороны и не узнал его. — Завтра. Я чемпион их любимого турнира, меня рекомендовали наверх, меня теперь слушают. Я встану перед их старшими и…

— И что? — спросила Лисса без насмешки.

— И скажу… — Он осёкся, потому что зрение, обгоняя злость, уже разложило задачу и вернуло ответ, и ответ был пуст. Перед ним встал не противник — порядок. У порядка не было запястья, в которое можно не бить, не было течения, которое можно прочесть, не было черты, у которой с ним можно сойтись. Круг старших нельзя было взять на срыве и уложить лопатками на настил. Всё, чем Сэт был силён, здесь весило ровно столько, сколько весит удар по воде.

— Вот именно, — сказала Лисса, дослушав его молчание до конца. — Ты бы ещё чешую надел.

Она обвела глазами комнату — всех по очереди, медленно, словно пересчитывая, — и Сэт увидел, как трудно ей даётся следующее. Просить Лисса не умела, её учили распоряжаться собой в одиночку, и там, где кончались собственные силы, полагалось не звать, а ломаться молча.

— Мне нужен совет, — сказала она. — Всерьёз. От всех.

Стол F7 придвинулся, все разом синхронно подобрались.

— Они зовут не дочь, — сказала Лисса, прежде чем спрашивать совета. Слово «улика» она держала в себе весь вечер и теперь выпустила осмысленным. — Они зовут улику. Хотят при свидетелях показать, что беглых у Наоке не бывает — бывают больные, которых прощают.

— Улики предъявляют, — кивнула Судзу. — Публично. Значит, им нужен твой выход при людях, в ту сторону или в другую, — иначе незачем было гнать сюда целый борт. Помни об этом послезавтра: что бы ты ни делала, ты будешь делать это на сцене, которую построили они. Вопрос лишь, чью пьесу на ней сыграют.

Дальше она заговорила уже по делу — планшет так и не открыла, всё было посчитано у неё в голове ещё на середине речи Хидэо.

— Дорог три, и все с потерей. Возвращаешься — теряешь себя: надзор дома означает, что сюда ты не вернёшься никогда, найдут причины. Не возвращаешься и молчишь — теряешь Дзёгена: круг сотрёт его в срок, у них это отработано. Не возвращаешься и едешь биться за него — теряешь обоих: у круга на своей земле не выигрывают, а твой приезд после срока они оформят как явку с повинной. — Она подняла глаза. — По числам выхода нет. Но мои числа дважды за год ошибались на одном и том же человеке, поэтому третий столбец я оставляю пустым.

— Поручительство, — сказал Токей негромко. Пальцы его продолжали плести оберег, и от этого мерного движения в комнате было чуть легче дышать. — У нас в резервации есть похожее: слово, отданное за другого. Его нельзя забрать назад — но его можно исполнить. Поручился, что ты вправе выбирать? Так вот если твой выбор будет стоять твёрдо и открыто, при свидетелях, — то не он превысил слово. То это значит, что слово сбылось. Подумай об этой стороне: круг будет судить его за ошибку. Не дай им возможности назвать его слово ошибкой.