Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 41

Гонца он увидел первым — просто потому, что теперь видел раньше, чем смотрел.

У входа в корпус, в неровном пятне дежурной синевы, стоял парень едва старше Лука — дорожная одежда с чужого плеча, красноватый кант старшего дома, ни одной нашивки Пути, лицо из тех, какие в больших домах отправляют в дальние дороги. Течение у него было стёртое, загнанное: суточный борт, а до борта — долгая дорога. И от одежды, когда Сэт поравнялся, тянуло сухим смолистым духом — тем самым долинным ладаном, которым в прошлом году пахли первые ряды клановой ложи.

— Мне велено к Наоке Лиссе, — сказал гонец, глядя между Сэтом и стеной. — В руки.

На голоса из общей комнаты выглянул Лук, увидел красноватый кант — и исчез беззвучно, как умел только он, через полвдоха за дверью стихла таблица Судзу.

Лисса вышла на зов молча, будто ждала его всю луну. Первым делом — раньше бумаги — она оглядела самого гонца, от стоптанных дорожных сапог до серого лица, и бросила через плечо, внутрь дома:

— Похлёбки ему. Горячей. — И только потом протянула руку: — Давай.

Гонец отдал и как будто стал легче на треть.

— Ответ будет? — спросил он, и по голосу было слышно, на какой ответ он надеется.

— Скажешь: прочла, — отозвалась Лисса, не поднимая глаз от сгибов. — Всё.

Бумага была настоящая, земная, сложенная вчетверо по строгим старым сгибам. Лисса развернула тут же, у входа, при дежурной синеве, не унося к свету. Читала долго, на такой лист слов много не войдёт, но она прочла его, похоже, не один раз.

Потом сложила — точно по тем же сгибам, не глядя: руки помнили выучку, от которой она полгода уходила.

— Что там? — спросил Сэт.

— Борт из долины. — Лисса смотрела мимо него, туда, где за стеной, невидимая, шла к нижним куполам Эвала. — Старшие едут сами.

— Когда?

— Через шесть дней. — Она сложила руки, пряча кисти под локтями, как делала только на холоде, которого сейчас не было. — Аккурат к рекорду Сэндо, при полном куполе гостей. Долина умеет выбирать дни.

Из глубины дома, перебивая ночь, тянуло горячей похлёбкой: гонца кормили.

Глава 16

'Чужой бой не выигрывают — его отнимают. Встань рядом, подай воды, перевяжи.

Но руку, которой бить, оставь хозяину'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Борт из долины сел на исходе дня, минута в минуту по расписанию: Наоке не опаздывали никогда, опоздание — это когда мир смеет идти не в их такте.

День и без них стоял на ушах. К старшей арене каскада с самого утра тянули со складов у эстакады ящики с белым привозным песком — под рекорд стелили свежий, нетоптаный, откуда этот песок родом, не знал никто, спорили только, с Земли он или с океанского спутника, и спор этот был старше половины спорщиков. Гостевые борта садились один за другим, перекрикивались грузчики, и Эйро в вестибюлях отвечал на три голоса разом.

Сэт видел посадку с верхнего перехода, куда его занесло между занятиями. По трапу сошли шестеро в дорожном тёмном с красноватым кантом — без багажа, багаж нёс седьмой, — и терраса трансферов, обычно безразличная к прибывающим, сама собой освободила им коридор. Впереди шли две старшие женщины с одинаково прямыми спинами, за ними — трое помоложе, высматривая по сторонам, охрана при параде вежливости. А последним, между двумя из троих, шёл старик, которого Сэт узнал через всю террасу — Наоке Дзёген. Старик шёл, глядя прямо перед собой, ни разу не повернув головы, — так ходят под конвоем, который по бумагам называется свитой. Даже отсюда, с перехода, новое зрение дотянулось до края его течения: течение было ровное, сухое и очень усталое — река в конце лета. Купол в эти дни и без того был полон: до рекорда Сэндо оставались сутки, над старшей ареной каскада с утра поднимали полотнища дома — глухая зелень с серебром, — гостевые ярусы гудели чужими цветами и чужими наречиями. Над всем этим гулом делегация долины прошла, как проходит холодное течение сквозь тёплую воду — не смешиваясь и не оглядываясь. Гостевые ярусы провожали их глазами, кто-то присвистнул, кто-то назвал дом вслух, и слово «Наоке» покатилось по террасе, обрастая догадками: долина выезжала из своих гор редко и никогда — просто так.

Лиссу он нашёл внизу перехода — она стояла у опоры, скрестив руки, и смотрела туда же, куда только что смотрел он. По лицу её нельзя было прочесть ничего, по течению — всё: жгут был скручен до звона.

— Видела, — сказала она раньше, чем Сэт открыл рот.

— Дзёген с ними. Шестым.

— Видела, Сэт. — Она оттолкнулась от опоры и пошла к корпусу, ровным шагом, чуть быстрее обычного. — Пойдём. Ждать они не заставят: у круга всё по расписанию, даже беда.

Ошиблась она только в сроке — беда пришла не к ночи, а к ужину.

Вечером в дверь общей комнаты F7 постучали.

Стук в F7 был событием сам по себе: свои входили без стука, чужие не входили вовсе. Лук, открывший дверь, отступил на шаг молча — в проёме стоял высокий парень в дорожном тёмном, лет двадцати, с усталым правильным лицом, и держался он так, как держатся люди, которых с детства учили, что осанка дороже правды.

— Хидэо, — сказала Лисса ровно.

— Наоке Лисса. — Он поклонился по-долинному, коротко, от шеи. — Мне поручено слово круга. Я просил, чтобы послали другого. Круг решил, что это должен быть я, — тебе объяснять не надо, почему.

— Потому что больнее. — Лисса не двинулась с места. — Ты вырос.

— Меня отпустили. Рост — побочное. — Он сказал это без улыбки, но что-то улыбкой всё же было — глубоко, на самом дне усталости. — Ты тоже. Только тебя не отпустили, ты сама.

— Заходи. Говорить будешь при моих.

За его спиной, в коридоре, остались стоять двое — те, помоложе, с террасы; внутрь они не вошли и не ушли, а просто заняли собой выход, вежливо и окончательно, как занимают его предметы мебели.

Хидэо оглядел общую комнату F7 — стол со следами ужина, таблицу Судзу на стене, Оки с тетрадью, Токея с недоплетённым оберегом в руках, Сэта, — и по лицу его прошла короткая тоска человека, которому показали чужой тёплый дом.

— При твоих так при твоих, — сказал он и шагнул через порог.

Токей молча налил ему чая и поставил кружку на край стола. Хидэо посмотрел на неё с откровенной тоской человека, сутки не пившего горячего, но не притронулся:

— Не положено. Слово вперёд еды. — И, помолчав: — Но я запомню, что наливали.

Слово круга он произнёс стоя, не присев, хотя Лисса указала на лавку, — и произнёс с той мёртвой гладкостью, с какой читают монолитное, чтобы не дать себе споткнуться о смысл.

— Круг старших дома Наоке извещает Наоке Лиссу. Письмо, отправленное ею в начале зимы, кругом не принято: отречение — не бумага беглянки, отречение принимает круг, глядя в лицо. Посему кругу она по-прежнему кровь, и к крови у круга слово. Первое: до исхода третьего дня от сего извещения Наоке Лиссе надлежит явиться к старшим и просить о возвращении. В этом случае зимнее письмо будет сочтено болезнью, болезнь — прощена, обучение — продолжено под надзором дома. Второе: что будет, если она не явится: круг отсечёт её имя от родовых списков при свидетелях. И третье. — Здесь гладкость дала трещину, Хидэо перевёл дыхание и договорил тише: — За письмо беглянки ответит поручившийся. Слово Дзёгена, отпустившее её на песке, будет признано превышением полномочий, поручительство — просроченным; расплата по нему ляжет на самого Дзёгена перед кругом. Срок тот же: исход третьего дня. Копия слова, с печатью круга, передана в канцелярию Академии.

Пока он говорил, Сэт смотрел на него зрением: выучка Наоке читалась в течении, как водяной знак, — стремительная порода, разогнанные русла, всё то же, что у Лиссы, только выстроенное послушанием, а не бунтом. И поперёк этой ровной выучки, у самого горла, стоял затянутый узел — той особой формы, какую Сэт научился узнавать безошибочно: так выглядит стыд, которому не дают голоса.