Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 4

— А для меня?

— А для тебя это будет ответ, какая из двух правд тяжелее. — Светлые глаза взвесили его ещё раз, тем же чистым весом, что утром. — У тебя три дня, чтобы положить что-нибудь на ту сторону весов.

— Что кладут на ту сторону за три дня, мастер Сэки?

— Обычно ничего. — Он взялся за дверь рукой в перчатке, и на самом дне его ровного голоса впервые за день шевельнулось что-то, похожее на любопытство. — Но я за двенадцать наборов дважды видел, как туда клали. Оба раза мне было интересно смотреть. Спи.

Дверь закрылась, шаги ушли по коридору, редкие и точные, и стало опять тихо, только лампа потрескивала на скобе, и два рыцаря стояли на табурете с опущенными мечами, глядя на него из своего мыльного и деревянного спокойствия, как глядели из темноты во все худшие его ночи, — а за стеной, за оружейными, за учебным кольцом, ниже по каскаду, лежал город, в котором его до сих пор считали чемпионом.

Три дня.

Глава 2

'Глаз, увидевший трещину, — ещё не рука, которая её сводит.

Между глазом и рукой лежит весь Путь'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Аттестующий пришёл раньше всех, и, когда набор к шестому часу втянулся в зал, он уже стоял у дальней стены — немолодой, в тёмной форме без знаков, с планшетом, который держал не глядя, как держат вещь, давно ставшую продолжением руки, — и было в его неподвижности что-то от здешнего камня: он не ждал, он просто был здесь, а ждать полагалось остальным.

Три дня, отпущенные Сэки, кончились этой ночью. Сэт потратил их до последнего часа — вел и вел проклятый контур, ночами сидел над ним с закрытыми глазами, разбирая, откуда берётся наплыв, и к исходу третьего дня знал о собственной кривизне больше, чем иной лекарь знает о чужой, — а наплыв стоял, где стоял. Единственное, что изменилось за три дня, была точность, с которой Сэт мог описать своё неумение.

— Строимся, — сказал Сэки. — Проверка основания. Слушать один раз.

Он прошёл вдоль строя, скупой на движения, как всегда, и перчатка на правой руке в холодном свете конструктов казалась просто перчаткой.

— Порядок такой. Аттестующий называет сверку, я показываю, вы повторяете, он смотрит. Сверок будет несколько, от простого к простейшему. Именно так, я не оговорился: чем дальше, тем проще, — потому что настоящая дыра в основании прячется не в сложном. Сложное вы все умеете, на сложном вас натаскали. Дыра сидит в том, что положено уметь до всякого натаскивания. — Он остановился посреди строя. — Побеждать здесь некого. Кто пройдёт — узнает о себе мало нового. Кто не пройдёт — узнает главное. Начали.

Первая сверка была телесной, и Сэт прошёл её, даже не вспотев.

Стойка под сбивающим толчком, падение с перекатом на голый камень, дыхание под нагрузкой на счёт — всё то, что здесь звалось базой тела, детдом поставил ему раньше, чем он узнал слово «база»: там, где растёшь среди старших, тело выучивается падать и вставать без всякой Академии, потому что цена за неумение взимается ежедневно. Камень был холодным и ударял в плечо при каждом перекате, толчковый конструкт бил честно, без поддавков, в четверть силы взрослого удара, и Сэт вставал из переката до того, как толчок успевал догнать, — старая наука умывальни, где вставать надо было раньше, чем прилетит второй удар.

— Где ставили тело? — спросил аттестующий, не отрываясь от планшета. Вопрос был технический, из опросного листа.

— Дом призрения квартала Миккон, — сказал Сэт. — Двенадцать лет.

Аттестующий поднял глаза, впервые за сверку задержал их на Сэте чуть дольше положенного и сделал короткую пометку, о которой Сэт предпочёл не гадать. Злорадное, детское почти удовольствие грело его весь телесный круг: хоть что-то из его нищего наследства годилось и тут.

Рядом, впрочем, то же самое делали все, и делали чище. Рослый падал и вставал так, будто камень был ему мягче, чем Сэту казённый матрас. Девушка со встречными струями держала стойку под толчком, не сместившись и на ноготь. Рэйдзи проходил телесное с той же ровной скукой, с какой, наверное, проходил всё в своей жизни, и толчок, сбивавший других на полшага, гас в нём без следа, как гаснет камешек, брошенный в глубокую воду.

— Дальше, — сказал аттестующий. Первое слово за утро. — Эфир. Малый ток, контур предплечья, укладка. По одному, в центр.

Вот оно и пришло, подумал Сэт, и тут же осадил себя: рано. Может, за три ночи что-то улеглось. Может, тысяча его повторов — это уже не ноль, а начало той тысячи, которой не хватает.

Клановые выходили в круг света по одному и щёлкали укладку, как орехи.

Смотреть на это было по-своему красиво и по-своему невыносимо. Девушка со встречными струями положила оба предплечья разом, и струи вошли одна в другую у локтей, как входят сложенные ладони. Рослый уложил чисто, с той едва заметной оглядкой на выдохе, которую Сэт видел, аттестующий пометил, а больше не заметил никто. Сосед по разминке провёл ток скучно и ровно, думая о своём. Рэйдзи вышел предпоследним, уложил встречные струи, не потрудившись даже прикрыть глаза, — и в его правом запястье, под безупречным ровным током, Сэт опять увидел тот тонкий сбой, уводящий струю на волос в сторону, старый, заросший криво, о котором сам Рэйдзи не знал ничего, а аттестующий не узнал бы и подавно: чтобы нащупать такое чужими руками, одних рук было мало.

— Миккон, — сказал аттестующий.

Сэт вышел в круг. Свет от конструктов падал сверху, ровный и холодный, восемь пар глаз стояли по краю круга, и тишина в зале была рабочая, без злорадства — здесь его провала не желали, здесь его провал просто учитывали заранее, как учитывают погоду.

Он повёл ток по контуру. Медленно, малой водой, как учил себя три ночи, чувствуя каждую каплю, видя русло насквозь, — и до сгиба всё шло так чисто, что на половине контура в нём успела шевельнуться надежда. На восьмой доле у сгиба течение начало горбиться. Он видел, как это начинается, раньше, чем это началось, — вот сейчас, вот здесь, на этой капле, — и смотрел, как ровная струя вспухает знакомой волной, во всех подробностях, с той издевательской ясностью, с какой его зрение показывало ему всё на свете, включая собственное бессилие. Наплыв встал и остался, маленький, позорно очевидный, и три ночи работы, как выяснилось, не сдвинули его и на восьмушку восьмой доли.

— Вторую руку, — сказал аттестующий.

Вторая рука дала то же, и это было даже честно: хотя бы кривизна у него была ровная.

— Держание, — сказал аттестующий. — Малый ток в оба контура, наполнить, держать. Счёт до ста.

Это Сэт умел — во всяком случае, думал, что умеет: держать было его ремеслом, держать он мог что угодно и сколько угодно, на этом стояла вся его лестница. Он наполнил оба контура и стал держать, и до тридцати всё шло ровно, а после тридцати он начал видеть разницу, которой раньше не понимал. У соседей по строю ток в наполненном контуре лежал. Просто лежал, сам, как вода лежит в правильно вырытом русле, и хозяева русла в это время дышали, моргали, скучали, жили. У него ток не лежал ни одной капли — он держался, каждым мгновением, усилием, волей, как держится вода в горсти: сожми ладони чуть слабее — уйдёт. К шестидесяти между лопаток выступил пот. К восьмидесяти дрожь пошла по обоим предплечьям, мелкая, постыдная, видная всему кругу. Он додержал до ста, потому что не додержать не умел, и на счёте «сто» отпустил, и ток ушёл из контуров разом, весь, будто только того и ждал.

— Держит волей то, что должно лежать само, — сказал аттестующий в планшет, вслух, как диктуют диагноз. — На счёт до ста его воли хватает. На жизнь — не хватит ничьей.

Оставался последний ход, и Сэт сыграл его от отчаяния, зная уже, чем кончится. Он завёл малую боль — привычно, как поворачивают знакомый ключ, — и боль отозвалась сразу, верная, единственная его собственность, и распахнула ему зал до самых стен: каждую струю, каждый контур, чужую оглядку рослого, кривой волосок в запястье Рэйдзи, собственный наплыв — крупно, выпукло, ярче некуда. Смотри, сказала боль. Смотреть она умела лучше всего на свете. Но проверяли сегодня не зрение, и класть контур болью было всё равно что резать хлеб зеркалом: отражало оно безупречно.