Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 36

Сэт стоял в строю, смотрел через зал и впервые за полтора года хотел не догнать этот метроном.

Он хотел его прочитать. До последней несущей.

Случай представился скорее, чем он думал.

Глава 14

«Высоту оспорят, быстроту переждут. Глубину меряют молча: в неё либо есть чем встать, либо нет. Первым её признаёт неверивший — ему с мели виднее».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Рэйдзи Сэндо ждал его у входа в зал Восхождения — на второй день новой луны, до гонга, в час, когда поток ещё стягивался по коридорам.

Он стоял так, как делал всё: без единого лишнего вложения. Спина у стены, руки свободны, взгляд уже работает. Сэт увидел его шагов за двадцать — и то, другое, отметило раньше глаз: течение Рэйдзи было прибрано в утренний порядок, ровное сверху донизу, и только в правом запястье, глубоко под гладью, стояла знакомая кривая — старый изъян, который дом велел не лечить.

— Миккон. — Рэйдзи не поздоровался, приветствия он, кажется, держал за пустой ход. — Мне нужен поединок. Полный, до чистого исхода, при потоке.

Поток тем временем тёк мимо них в зал, и Сэт спиной чувствовал, как течение это замедляется: каждый второй находил причину поправить наруч именно здесь, в трёх шагах от разговора.

— Зачем? — спросил Сэт.

— До рекорда одиннадцать дней. Я отдал методу шесть лет, и за шесть лет метод не встречал того, чего я не умею посчитать. Ты — не считаешься. — Он произнёс это без обиды и без лести, как читают показания прибора. — Перед рекордом мне нужно знать, где у метода границы. Проверить их об тебя выйдет честнее, чем об зеркало.

— А если границы найдутся?

— Тогда у меня останется одиннадцать дней, чтобы их учесть. Это дешевле, чем найти их на рекорде. — Рэйдзи чуть наклонил голову, изучая. — Ты ведь и сам хочешь этого поединка. Вчера ты смотрел на меня через весь зал так, будто читал по писаному.

Врать ему было бессмысленно: приборы не обманывают из вежливости.

— Хочу, — сказал Сэт.

— Условия простые. Оружие учебное. Огонь и стихии закрыты — мне нужен твой метод, а не пожар. Лекарь у черты, с правом остановки: калечить тебя перед сверкой мне незачем, себя перед рекордом — тем более. — Он перечислял, как диктуют опись. — Испроси допуск у лекаря и у наставника. Жду до третьего дня, дольше не могу, дни расписаны.

— А если мастер Сэки не даст допуск?

— Даст. — Живого в Рэйдзи было немного, но тут оно шевельнулось: у другого это сошло бы за сухую усмешку. — Этот спарринг решает и его задачу. Походи сегодня по залу с открытыми ушами — увидишь какую.

Он отделился от стены и шагнул внутрь ровно под гонг — вошёл в звук, как входят в собственный такт.

Ходить с открытыми ушами не понадобилось: всё само нашло его до полудня.

Поток владел искусством громкого молчания. В лицо Сэту не сказали ни слова — зато спинам здешние коридоры доверяли охотно, и срасталось там быстрее, чем срастаются русла. У стойки с наручами двое клановых беседовали в полный голос, старательно никого не имея в виду: слыхал про рекомендованного? — аттестации нет, есть отсрочка, зато бумага о нём уже гуляет по верхам, ничего, Сэндо возьмёт его в такты, там и почитаем, что в той бумаге писано. Третий, у водостока, вносил ясность тоном очевидца: своего-то Сэки прикроет, дело известное, ну да весна всех сверит — кто до весны достоит.

Слова «протащили» не произнёс никто. Его никто и никогда не произносил. Оно стояло в воздухе, как стоит сырость: родника нет, а дышат ею все.

— Да они же тебя в глаза даже… — Оки набрал воздуха для тирады.

— Оставь, — сказал Сэт.

— Почему это?

— Потому что словами это не выводится. — Он подобрал сравнение по хозяйству Оки: — Это как сырость в жёлобе. Спорь с ней, не спорь — сохнет она только на солнце.

Сэки выслушал просьбу о допуске, глядя не на Сэта — на его руки.

— Условия он назвал?

— До чистого исхода. Огонь и стихии закрыты. Лекарь у черты с правом остановки.

— Разумно с его стороны. — Сэки помолчал. — Зачем это ему, он сказал. А тебе это зачем?

Сэт подумал. С Сэки короткие ответы стоило собирать честно.

— Пол года я смотрел на его метод снизу. Хочу узнать, достаю ли теперь до дна.

— До чьего дна? — спросил Сэки. — Его или своего?

На это ответа у Сэта не нашлось, и Сэки, судя по лицу, ровно этого и добивался.

— Сверка, — сказал он наконец. — По факту, до исхода, при мне. — Помолчал и добавил, уже отворачиваясь: — Весенняя сверка любит, когда часть работы сделана за неё.

Допуск у Токея оказался строже наставничьего слова.

Он гонял Сэта по лежаку добрый час: слушал русла ладонями, заставлял лить и держать, потом лить на счёт, потом держать через усталость, — и лицо его делалось всё более лекарским, то есть всё менее дружеским. Всё таки не вполне рядовое событие — поединок до «чистого исхода», когда нет победы по очкам, нет ничьей из-за закончившегося времени или по иной причине. Условие, диктующее только чистую победу одного и чистый, безусловный проигрыш другого.

— Русла держат, — вынес он. — Молодые, гибкие, даже слишком: старые были жёстче. На поединок силы есть. Но уговор такой: я стою у черты, и при первом треске — по руслам, по дыханию, по чему угодно — я вхожу и останавливаю. Не спросив ни тебя, ни его, ни зал.

— Зал освищет.

— Зал переживёт. — Токей сложил руки на груди. — Я один раз уже собирал тебя по частям. Второй раз собирать будет из меньшего.

Судзу пришла вечером, положила на стол F7 планшет и развернула выкладку — строгую, в два столбца, с полями для примечаний, которые она не любила заполнять.

— По числам ты проигрываешь восемь спаррингов из десяти, — сказала она. — Темп его выше на четверть. Запас глубже. Метод обкатан шестью годами и тремя сотнями записанных боёв — я подняла записи, у дома Сэндо они открытые, им скрывать нечего, в этом их сила. Это всё я посчитала.

— А оставшиеся два?

— Оставшиеся два — там, где числам нечего считать. — Она произнесла это с неудовольствием честного счетовода, вынужденного вписать в опись дыру. — Твоё зрение в моих столбцах не живёт. Оно либо сыграет, либо нет. Я бы на него не ставила. Но я и про турнир так говорила, и про аттестацию, и оба раза мои столбцы остались при своих, а ты при своём.

— Судзу. Это сейчас было ободрение?

— Это было примечание, — сказала она и закрыла планшет.

Юки нашла его позже, у лестницы, — возникла рядом, как умела, из ниоткуда, и сказала без подводки:

— Завтра, если увидишь дрожь, — не смотри.

— Какую дрожь? Там полный зал будет, при полном зале она не…

— Не смотри, — повторила Юки. — Бой не служба. В бою у тебя один край — тот, что перед тобой.

— Почему ты говоришь это сейчас?

— Потому что завтра будет некогда. — Она уже уходила, когда добавила через плечо, буднично: — А она бывает и при полных залах. Просто при полных её никто не ищет.

Лисса про поединок не сказала ни слова — она просто пришла на рассвете раньше него и была злее обычного.

Она гоняла его по стойкам до седьмого пота, ломала связки на середине и требовала начинать заново, и всё утро повторяла одно, разными словами: стой. Не тянись за его темпом.

— Покажи, где у него пауза, — потребовал Сэт в перерыве, переводя дыхание. — Ты дралась с ним сто раз. Ты должна была видеть.

— Я не вижу того, что видишь ты. — Лисса сказала это без досады, как говорят о разделении труда. — Для меня его паузы — часть удара, я в них дважды входила и дважды лежала. Поэтому учить я тебя буду тому, что вижу сама: стойке. Осади вес. Дай руслам лежать. Встречай снизу. Его дело — темп, твоё — дно, кто кого перетащит на свою глубину, тот и заберёт бой.

— А если он не перетащится?

— Тогда ты проиграешь стоя, и это тоже будет ответ залу. — Она подала ему воду и посмотрела вдруг очень прямо.