Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 35

— Я после срыва мерцаю по краям, — сказал он. — Ты первая это назвала. Выходит, я теперь вижу то же, что ты?

— Нет. — Юки ответила сразу, без обиды и без утешения, простым установлением факта. — Ты видишь кромку. Смотришь на неё снаружи, как на зверя в яме. А я из неё. Мне ходить никуда не надо. — Она подняла руку и посмотрела на собственные пальцы против света. — Я свой край ношу с собой. Иногда его больше, иногда меньше. В плохой день я не сразу пойму, моя это рука или уже нет. Тогда я смотрю на неё, пока она снова не моя. Делаю её твёрже. Ты дал этому второе слово: гуще.

Сэт хотел ответить — и не нашёл ничего, что не было бы жалостью, а жалости она не взяла бы. Поэтому он спросил о деле:

— При Оки зыбь не выходит совсем, хотя Оки не видит. А если смотреть будут двое видящих?

— Гуще, — сказала Юки. — Я пробовала с птицами. Птицы не считаются: взгляд короткий, не удержат.

— А как ты проверяла — с птицами?

— Крошками. Сыпала у мостков, где рябило. Птицы садятся, клюют, посматривают. Пока клюют — рябь тише. Улетят — снова. — Юки пожала плечами. — Только птице всё равно, куда смотреть, ей бы крошку. Лёгкий взгляд, не давит. — Она смерила Сэта взглядом от подбородка до подошв, серьёзно, как меряют жердь под навес. — Ты, наверное, сойдёшь.

— Сегодня ночью?

— Ночью она смелее. Приходи, когда купол уснёт. И не ешь тяжёлого: сытый глаз ленив.

Последнее она произнесла тоном лекарского предписания, и Сэт так и не понял, была ли это шутка. С Юки никогда нельзя было понять наверняка — и, может быть, ровно поэтому с ней было легко.

Ночь выдалась подходящая: Зеркало шло на исходе разворота, свет лежал ровный, неживой, и купол под ним стоял отчётливый до последней скобы — таким отчётливым бывает только очень пустой дом или очень полный. Теперь — полный: по ярусам спали тысячи вернувшихся, и мир стоял тугим, как довязанное полотно.

Они встали в пяти шагах друг от друга, не сговариваясь — так, чтобы не касаться даже краем одежды.

— Смотри мимо, — сказала Юки. — Скажу когда.

Зыбь вышла не сразу и неохотно: при двух видящих ей, похоже, было тесно. Сначала — знакомая дрожь на рубеже света и тени, тонкая, в волос, потом дрожь окрепла, черта поплыла, и Юки сказала:

— Отвернись.

Сэт отвёл и глаза, и то, другое зрение тоже. Постоял, слушая звук обмелевшего плёса о бетон и собственное дыхание.

— Смотри.

Он посмотрел — и увидел работу. Иного слова не подобралось: под двумя взглядами граница стягивалась, как стягивается расплетённый шнур, дрожь опадала волосок за волоском, и черта между водой и бетоном прорисовывалась заново — твёрже, чем стояла днём, будто её проводили дважды. Юки выдохнула — длинно, по-рабочему.

— Теперь ты держи, — сказала она. — Я отпущу.

— Как понять, что держу?

— Никак. Держи, и всё. Это не усилие. Это присутствие.

Он держал — и черта стояла. Юки вернулась взглядом — и черта сделалась ещё на волос твёрже.

— Видал, — сказала она. Это опять не было вопросом. — Вдвоём гуще. Втроём, наверное, ещё. Только где взять третьего.

— Лисса? — предположил Сэт.

— Проверим. — Юки не стала загадывать. — Зрячих я не пробовала. Ты был первый.

Они простояли у воды, пока Зеркало не ушло из разворота, — менялись: один держал, другой отпускал, потом наоборот, — и зыбь послушно то выступала, то опадала совсем, и в этой послушности было что-то от дрессировки и что-то от разговора. Столбик наблюдений тем временем перерастал в столбик вопросов. Отчего при невидящем Оки она прячется, а под тысячами невидящих спящих — ходит? Выходит, смотреть и просто быть в куполе — разное? Докуда она достаёт? И что стоит по ту её сторону — если у неё есть та сторона?

Спящий в глубине души не отозвался на всё это ни разу.

Сэт проверял нарочно — прислушивался в самые густые минуты, когда дрожь расходилась широко и внятно. Молчание. Ни голоса, ни того сытого внимания, которое он выучился узнавать спиной. Зыбь наследство не занимала — как не занимает кошку чертёж дома, в котором она живёт. Вывод сложился сам, без усилия, и Сэт отвёл ему место среди самого надёжного, что о себе знал: у нового зрения один хозяин. Оно поднялось из развалин той ночи, окрепло на его боли и отзывается ему одному. Среди всего, что теперь приходилось делить на своё и осевшее, эта вещь в дележе не участвовала.

— Не зарастёт, — сказала Юки на обратном пути — вдруг, посреди молчания, точно они и не прерывали разговора. — Ты и не жди. Это теперь орган, как ухо. Ухо не закроешь — разве что заткнуть, да и то слышно.

— А я и не надеюсь. — Сэт дал словам отстояться и добавил главное: — И затыкать не стану.

Юки остановилась посреди шага. Взгляд её впервые за ночь пришёлся ему прямо в глаза, и по лицу, выученному ничего не выдавать, прошла медленная перестройка — такая идёт по воде, когда меняется ветер.

— Значит, ты у меня первый такой, — сказала она. — Остальные все просились назад.

— А у меня того «назад» нет, — сказал Сэт. — Это зрение встало из худшей моей ночи. Захлопни я его — выйдет, что ночь была зря и выросшее из неё зря. — Слова толпились длинные. Правда помещалась в одно. — Моё.

Юки кивнула — как кивают весам, показавшим верно.

— Тогда тебе тоже нужна служба, — сказала она. — Смотреть просто так — от этого устают и идут за отдыхом. Смотреть службой можно всю жизнь.

— И какая у нас служба?

— Пока — досматривать. — Она повела подбородком вдоль воды, от шлюза до шлюза. — Кромка длинная. А нас уже двое.

До корпуса дошли молча. F7 стоял у самой кромки, последним перед стеной, — корпус, куда сселили всех, кому не нашлось другого места, — и Сэту, уже засыпая, снова подумалось давнее: слишком удобно этот дом стоит для случайности. Мысль пришла и ушла, не задержавшись. Сон был ближе.

Учебная луна началась гонгом, и зал Восхождения принял поток обратно — полный и гулкий, пахнущий железом и чужим потом, с пятью знамёнами над головами.

Сэт встал в строй на своё место — и с первых вдохов понял, что вернулся не туда, откуда уходил. Зал был тот же. Другими стали люди — или то, чем он на них смотрел.

Он видел течения. Ровно, всей шеренгой разом, как видят цвет, — без вспышек, без касания, без усилия, которое ещё зимой требовалось на одного человека. У соседа слева течение стояло широкое и непуганое, без единого шрама перегрузки: этого ни разу всерьёз не гнули. У двоих через ряд в ундах сидели глухие узлы старых перегрузок, аккуратно обойдённые связками: чужая школа училась прятать своё слабое так же прилежно, как бить в чужое. А у маленькой курсантки из дальней шеренги по самому краю течения шло знакомое тонкое мерцание — жиже, чем у Юки, едва-едва, но шло. И, судя по её прямой спине и по тому, как старательно она смотрела только перед собой, она знала это за собой — и молчала. Их больше, чем принято думать, отметил Сэт спокойно, без всякого открытия. Конечно, больше. Молчат же.

Сэки прошёл вдоль строя, как проходил всегда, — будто пересчитывал не людей, а то, что у людей внутри, — и напротив Сэта остановился на полшага.

— Вернулся.

— Вернулся, мастер.

— Утром себя считал?

— Считал.

— Сходится?

Сэт выдержал его взгляд.

— Не всё, мастер. Но остаток теперь мой.

Что-то дрогнуло у Сэки в углу рта — у другого это было бы улыбкой.

— Хороший остаток, — сказал он и пошёл дальше. — Стой в строю.

А потом взгляд сам, без команды, нашёл в дальнем конце зала метроном.

Рэйдзи Сэндо разминался, как работал, — ровно, по внутреннему такту, не глядя по сторонам, и росчерк его связки ложился раз за разом в одну и ту же прорезь воздуха. Полтора года Сэт смотрел на этот метод снизу, как смотрят на стену. Теперь стена сделалась прозрачной. Метод раскрывался новому зрению, как раскрывается чертёж: несущие линии, подпорки, узлы, сочленения — что держит вес, что приколочено для виду, где выкладка, а где привычка, — и весь он, безупречный, читался от основания до верхнего такта.