Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 24

Осколков будет больше. Он усмехнулся песку — про себя, одними губами. Кая мерила по себе, а он не Кая. Кая рвала свой Разум вслепую, без опоры, потому её и разнесло. У него была опора — эта вот полная тёмная вода, ничья, безопасная, — и был якорь, и был план. Он не проскакивал край. Он подводил под край дно, чтобы края не стало.

«Ты только не делай ничего плохого, ладно? Себе. Ты мне живой нужен больше, чем сан-дан».

Оки — вчера же, к вечеру, глядя в пол, красный от собственной смелости. Сэт весь тот последний день ставил ему дыхание подробнее обычного, по три раза, и раздал долги так, чтобы никто не понял, что это долги: сказал, что из мальчишки выйдет толк, что честные руки надёжнее быстрых, велел не бросать середину жёлоба недожатой, «если меня вдруг переведут». Оки не заподозрил ничего — в тринадцать лет не подозревают тех, кому верят, — но под конец что-то почуял своим детдомовским чутьём на чужую беду и сказал вот это, про «живой нужен».

Сэт согнал и Оки, как согнал Каю и Лиссу. Все они мерили его собой, все боялись за него по своим меркам, и все ошибались, потому что не видели того, что видел он: полную тёмную воду, готовую опору, дно, встающее под руками. Они боялись, что он прыгнет в пропасть. А он не прыгал. Он засыпал пропасть.

Так он думал тогда. Это была вторая мелочь, мимо которой он прошёл: что край не убирают, подведя под него дно. Что край — это не высота, а предел материала, и материалом был он сам.

Предплечья, плечи, шаг — окраина. Настоящие пустоты лежали глубже, у корней ундов, там, где решается ступень, и туда вода сама не шла: туда её надо было гнать против устройства, быстрее, чем русла готовы принять. В плане на этом месте стояло короткое честное слово: рывок.

Он сел обратно, вдохнул, выдохнул до дна и рванул.

Вода пошла рекой.

Он гнал её в глубину, к корням, в самые старые свои русла, положенные наспех в год штурма, и русла приняли первую волну, вздулись, выдержали. Приняли вторую, тяжелее. Третью он вёл уже усилием, стиснув всё, что умел стискивать, — и на третьей по левому предплечью прошла тонкая горячая нить: так натягивается ткань перед тем, как пойти по шву.

Правила, вбитые углом, сказали ровным голосом Сэки: подвёл — отошёл. Сбрось. Отступи от порога. Следом сработал его собственный знак, назначенный в первую ночь промера: он прикусил щербатый зуб, и боль пришла своя, из начала списка, из тех, что будят. Знак отработал честно, до последней буквы уговора.

Сэт поблагодарил его — и не послушал. До корней оставалось всего ничего, дно уже намывалось, он чувствовал, как оно намывается, годы за часы, и отступить сейчас значило отступить навсегда. Он стиснул зубы и повёл дальше. Четвёртую волну русла приняли уже с трудом, с натугой, с тем внутренним хрустом, который слышен не ухом, а всем нутром. Пятую он гнал, зная, что гонит на разрыв, и всё равно гнал, потому что до корней было рукой подать, потому что там, за корнями, лежала ступень, глубина, поток, всё, за чем он пришёл, всё, ради чего он луна за луной стелился по камню детского угла, — и остановиться в шаге от этого было выше его сил.

Русла начали гореть — не болью, жаром изнутри, как горят жилы перегруженного конструкта. Зрение, распахнутое настежь, показывало ему всё в страшной подробности: как светлые тонкие его течения раздуваются тёмной чужой водой, как трещат по краям старые торопливые русла, как жар ползёт от предплечий к плечам, к той тёплой кривой щели в груди, слева, что срослась когда-то наспех, и как щель эта расходится шире с каждой новой волной. Тело кричало остановиться всеми голосами, какими умеет кричать тело. Он не слушал. Он был из тех, кого не остановить телом, — этим он всю жизнь брал верх над теми, кто сдавался раньше, и этой ночью его главная сила с механической точностью работала против него.

«Стоять рядом — это в обе стороны работает».

Токей — его не было в эту ночь рядом, но правило его было, вбитое глубже слов: не оставайся один, спи, чужое сильней в пустом доме. Сэт был один. Сэт выбрал быть один. Он загнал себя в пустой дом добровольно, заперся в нём с тем, что дышало в груди, и теперь, когда стены дома пошли трещинами, подпереть их в пустом доме было некому.

На подходе к корням своя вода кончилась.

Он понял это сразу и всем существом: чтобы дожать последнюю глубину, удержать реку в руслах и не дать им лопнуть, нужно больше, чем у него есть. Больше воли. Больше себя. Больше того, чем держат. Этого «больше» у него не было — впервые в жизни арифметически, окончательно не хватало его самого.

Тут ему и предложили помощь.

Это не был голос — оттуда голосов не бывало, только тепло, только готовность. Теперь тепло не лежало за дверью. Оно встало во весь свой невидимый рост, подошло к порогу вплотную и протянуло через порог ровно то, чего не хватало. Силу. Старую, бездонную, спокойную, как две с половиной тысячи лет. Возьми. Не для меня — для тебя. Ты рвёшься, я удержу, мы удержим. Это же твоё наследство, глупый, оно для того и лежит.

Это была правда — вот что было страшнее всего. Не капкан с приманкой, не ложь. Чистая правда. Огонь удержал бы. Наследство спасло бы. Один глоток чужого — русла выстоят, дно домоется, завтра он возьмёт ступень, и никто никогда не узнает, чем она взята. Даже он сам не узнает: чужое, войдя, зовётся своим, он выучил это за последнюю луну — на хвате, на голосе, на связке.

Он висел на краю неизмеримо долгий удар сердца. За этот удар в нём прошло всё, чем он был. Дом призрения и жёсткая плитка, о которую тело выучилось падать раньше, чем он выучился словам. Последний кю, поднявшийся до помоста. Три отказа — Лиссе, когда книга звала дать перевес, Джеймсу, когда один глоток обещал непобедимость, Рэйдзи на круге, когда чужое стояло у самого края и рука уже знала рисунок. Каждый раз между победой и собой — и каждый раз он выбирал себя. Только тогда на другой чаше лежала победа, а теперь лежала жизнь, и это меняло вес чаши, но не решение руки. Потому что расклад был прежний, сколько его ни переворачивай: если он сейчас возьмёт, то завтра ступень возьмёт не он — её возьмёт то, что удержало, — а он весь год, весь угол, весь жёлоб, все рассветы клал ровно на то, чтобы всё в нём было взято им и никем больше. Взять сейчас чужое значило зачеркнуть весь год одним глотком. Проще было умереть своим, чем выжить чужим, — и, додумав до этого места, Сэт с холодным удивлением понял, что для него это и вправду проще, что где-то в глубине он это уже решил давно, может быть, ещё в тот день, когда впервые не открыл книгу.

Год не был напрасен.

— Моё, — сказал он вслух, в пустой зал, сквозь зубы. — Это — моё. Не лезь.

Он дожал последнюю глубину своим — тем, чего не хватало.

Русло лопнуло без звука.

Снаружи — ничего: ни вспышки, ни грома, только человек на сером песке переломился пополам, как переламываются от удара под дых. Внутри был конец света. Старое русло у корней разошлось по всей длине, и за ним, цепью, посыпались соседние — раз, раз, раз, — как рвётся ветхая сеть, за первой секцией вся, и тёмная вода, потеряв берега, хлынула поперёк его течений, смывая, ломая, выворачивая тонкое светлое устройство, которое он растил в себе год и которое было — он сам.

На вершине этого хаоса рванулся огонь. Не чужой — его собственный, от рождения, тот, из-за которого его звали огненосцем и боялась половина Академии, — разрушение сорвало с него все замки разом, и он пошёл вверх и наружу, дикий, ослепительный, готовый выжечь зал, воду, песок и остаток хозяина. На один страшный миг Сэт увидел, как это будет: белая вспышка, оплавленный камень, вскипевшая вода, и утром найдут не человека, а выжженное пятно, и никто никогда не узнает, что тут случилось, потому что от того, кто мог бы рассказать, не останется ни горсти. Сэт, уже переломленный, уже падающий, поймал огонь последним осмысленным усилием — не силой, сил не было, а привычкой: угол вбил в него движение «подвёл — отошёл» глубже всех прочих, и оно сработало само, без него. Он подвёл огонь к самому выходу и отвёл, загнал обратно, в разгром, вниз. Огонь ушёл, ворча, как уходит зверь, у которого отняли добычу. Это было последнее, что Сэт сделал в ту ночь хозяином.