Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 21

— Говори, что видишь, — сказал Рэйдзи, не прерывая проводки. — Вслух. Это входит в мою строку.

— Вижу, что тебя нельзя сбить толчком. Теперь понимаю почему. Я на круге бил в опору, а опоры нет. Есть… — Сэт поискал слово, — корни. Всё во всё вросло. Ты не стоишь на основании. Ты и есть основание.

Проводка дошла до колена контура и легла в поворот без единого наплыва — Сэт отследил это зрением и отдельно отметил, что сам он такой поворот не прошёл бы и в четверть заливки.

— Зафиксировано, — сказал Рэйдзи. — Тридцать один человек смотрел мои глубинные часы за восемь лет. Кураторы, лекари, двое из дома. Все описывали технику. Ты первый описал структуру. — Он снял фьёр с контура, аккуратно, по слогам движения, и повернулся. — У тебя нет основания. По всем моим данным ты не должен видеть, как оно устроено, — так не бывает, чтобы человек без слуха диктовал партитуру. Ты видишь. Это не должно работать. Но работает. Объясни переменную, если можешь.

— Не могу.

— Я тоже пока не могу. — Рэйдзи сказал «пока» с той же ровностью, с какой считал вслух. — Вторая по интересности нерешённая задача в моём списке.

— А первая?

— Твой седьмой размен. — Он посмотрел на Сэта один длинный такт и вернулся к контуру. — Данные зреют. Не торопи.

В один из дней Сэт, глядя в его сеть, сказал то, что видел с самого круга и о чём молчал из вежливости, здесь неуместной:

— Правое запястье. Кривое русло не просто уводит струю. Оно чужое всей сети. Корни его обходят — обросли вокруг, как дерево обрастает гвоздь. Если лекари будут перекладывать русло, они порвут обросшее. Станет хуже, не лучше.

Рэйдзи остановил проводку. Впервые за все часы — посреди движения.

— Лекари дома предлагают перекладку этой зимой, — сказал он медленно. — Три голоса «за», один «против». Тот, что против, не может объяснить почему — говорит: чутьё. Чутьё в моём доме не считается данными. — Он повернул голову. — Повтори, что ты видишь. Дословно. Я запишу, и у чутья появится формулировка.

Сэт повторил. Рэйдзи записал — сам, от руки, в маленькую твёрдую книжку, которую Сэт видел у него первый раз, — и с того дня в их часах что-то выровнялось окончательно: они больше не были ссудой сильного слабому. Каждый смотрел на другого туда, куда тот был слеп.

На второй день Рэйдзи молча показал на соседний контур — короткий, самый простой из взрослых, с одним-единственным коленом.

— Попробуй. Смотреть снаружи — половина данных. Вторая половина узнаётся весом.

Сэт завёл малый фьёр и повёл. До колена дошло ровно, он даже успел удивиться, — а в колене русло взрослой глубины взяло его струю, как большая вода берёт лодочный ручей: не враждебно, просто по своим законам, о которых его струя не знала ничего. Фьёр разошёлся по глубине, истончился и погас. Сэт стоял над контуром с пустой рукой и горящими ушами.

— Зафиксируй, — сказал Рэйдзи без злорадства, которого в нём не было отродясь. — Ты видишь глубину и не держишь её. Я держу, но не вижу. Расстояние между нами — не твой талант и не мой метод. Расстояние — десять лет по десять тысяч повторов в год. Других единиц у этой задачи нет.

— Десять лет, — сказал Сэт. — Ты говоришь про них спокойно, как про мелочь.

— Для сети это мелочь. — Рэйдзи не отвлёкся от проводки. — Посчитай сам, ты теперь умеешь. Ученик в сети живёт до ста десяти. Мастер — до полутора сотен. Каждая взятая ступень возвращает больше лет, чем на неё ушло. Глубина — единственная работа, которая продлевает срок самой работы. Мой дом отдаёт в неё детей с трёх лет не из любви к труду.

— А вне сети?

— Вне сети — восемьдесят. — Рэйдзи сказал это ровно, как сообщал любой параметр. — Ты начал в шестнадцать с нуля. Твоя задача отличается от моей не темпом. У тебя другой знаменатель.

— А если единиц не осталось? Времени, в смысле.

— Тогда задача не имеет решения в заданных условиях. — Рэйдзи вернулся к своему контуру. — В таких случаях мой дом меняет условия. Обычно — деньгами или браком. Тебе оба инструмента недоступны, сочувствие зафиксировано.

Это была шутка. Сэт понял это по паузе, оставленной под смех, — ровной, отмеренной, как всё у Сэндо. Смеяться он не стал, и Рэйдзи кивнул, будто и этот исход значился в его записи.

Так пошли глубинные часы: Рэйдзи работал, Сэт смотрел и говорил вслух, что видит, и постепенно из этих часов стало проступать то, про что Сэки сказал «словами не передаётся». Глубина оказалась не запасом силы. Запас Сэт себе представлял — колодец, из которого черпают. Глубина была другим: у Рэйдзи ни одно движение не начиналось с нуля. Под каждым уже лежало десять тысяч таких же, и новое не строилось — вспоминалось. Там, где Сэт на каждом повторе заново договаривался со своими руслами, Рэйдзи просто шёл по готовому, и потому шёл без устали: дорога несла его сама.

— Поток, — сказал Рэйдзи на третий день, когда Сэт спросил про слово, которым называлась вся их ускоренная жизнь. — Все понимают его как скорость. Скорость — следствие, и не главное. Поток — это когда не нужно думать о том, что у тебя под ногами. Ни одного такта на «выдержит ли». Всё, что освобождается, уходит в само движение. — Он завершил проводку и добавил, глядя в контур: — Ты на круге потратил на «выдержит ли» четыре такта из каждых десяти. Я — ни одного. Вот вся разница между нами, остальное — украшения.

— У меня под ногами дна нет, — сказал Сэт. — Мне есть о чём думать.

— Зафиксировано. — Рэйдзи довёл проводку и добавил, ровно, без утешения, отчего вышло весомее любого утешения: — На круге ты стоял семь разменов без дна под ногами. По моим данным, так не плавают. Ты плыл. Внеси и это в свою картину, она у тебя перекошена в сторону того, чего у тебя нет.

После этих часов Сэт спускался из старшего крыла в северное по осевому бульвару — сверху вниз, через весь каскад. Наверху бульвар шёл между парадными фасадами с фамильными гербами, свет лежал широко, по-хозяйски, и течения в проходивших мимо были плотные, ровные, ухоженные, как сады. Книзу свет мягчал, гербы редели и исчезали, колонны сменялись голой пласталью, воздух холодел — цоколь купола тянул тепло, — и снизу, от кромки, встречно поднималась сырость Эвалы, тёплый ил, водоросль. Город был построен лестницей, и лестница совпадала с той, что Рэйдзи называл глубиной: чем выше живёшь, тем глубже под тобой основание. Сэт спускался через это каждый вечер и нёс понимание, как несут камень за пазухой. Понимание было ясное, окончательное и убивало надежду точнее любого поражения. Глубину нельзя было взять штурмом или обогнать талантом. Он посчитал в лицах, для верности: Кая, лучшая в детском углу, клала базу четвёртый год и до взрослых контуров ей оставалось ещё два. Рэйдзи, с приборами дома и наследственными руслами, шёл десять лет. В неё можно было только спуститься — по одной ступени, по десять тысяч повторов на ступень. У Рэйдзи на это ушло десять лет при всех приборах его дома. У Сэта, по счёту Судзу, при лучшем темпе выходило шесть. Поток отводил ему две луны.

Судзу принесла итог седмицы в детский угол, вечером, при самозажёгшихся светильниках, и цифры были лучшими за всё время: снятие на сгибе выправлено, держание парных контуров подтянуто на треть, прирост ровный, без провалов.

— По базе ты идёшь быстрее моего прогноза, — сказала она. — Прогноз я пересчитала. Норму потока догонишь за полторы луны. — Она закрыла планшет и задала вопрос, который не значился в итогах: — Ты разбираешься?

Врать ей было больше нельзя — это они установили оба, молча, в тот вечер.

— Пока нет, — сказал Сэт. — Оно молчит. Разбираться не в чем: всё тихо.

— Тихо. — Судзу повторила слово, как повторяют сомнительную цифру. — За седмицу — ни одного эпизода, я смотрела за тобой все дни. Ноль после семи в сутки. Такие обрывы кривой бывают в двух случаях: источник иссяк или источник сменил тактику. На «иссяк» у нас данных нет.

— А на «сменил тактику»?

— Есть один. — Она уже стояла у лестницы. — Ты. Ты тоже затих и тоже не иссяк, я по глазам вижу, что ты что-то готовишь. Не говори что. Если не знаю — могу молчать без усилия.