Санитар (СИ), стр. 2

Толстый гроссбух с трудом уместился у хозяина дома на коленях, он пододвинул поближе лампу, зашелестел страницами, мусоля карандаш.

— Болотниковы, вот они. Колечко прятала барыня до последнего. Так и запишем, что получено, камушек хороший, можно оставить, золотишко на мануфактуру сменяем, а её на сало да муку, вернётся всё с прибытком. Вилки с ложками серебряные она занесла, и картины, и сервиз саксонский, а мебель небось в печке сожгла, да и ладно, возиться с нею себе дороже. Что у тебя осталось, статская советница Болотникова? Ага, оклад с иконы, как же, помню его, жемчуга там крупные, ну так зима длинная, ещё принесет. Запоминай, Ванька, и учись, людишки, они гордые, когда сытые, а чуть прижмёт, всё слетает, так ты вызнай про них, чем владеют, что отдать могут, и в нужное время рядом окажись, с пустым брюхом они на любую мену согласные. Так и получишь за товар втридорога, а то и в десять раз, и главное, сами принесут, да ещё и умолять станут.

Санки скрипели, оставляя след на плохо утоптанном снегу. Болотникова тащила их, наклонившись, волоча за верёвку-оглоблю. Мороз впивался в лицо, как нож, тепло, ухваченное у спекулянта, потихоньку выветривалось. У поворота к Сивцеву Вражеку, где между домами зияла тёмная арка, её окликнули:

— Эй, гражданочка, куда груз везёшь?

Из тени выступили трое, на вид совсем не голодранцы, в чистых ватниках, за ремни с медными пряжками заткнуты меховые рукавицы, на ногах валенки с галошами. Лица у них были круглые и румяные, эта троица явно не голодала. Один, высокий, с густыми усами и шрамом через левую бровь, курил папиросу, второй, коренастый, с красным лицом и кривыми зубами, держал в руке нож. Но главным у них был третий, совсем молодой, лет двадцати, с накинутой на ватник офицерской шинелью и с пистолетом за поясом.

— Ну-ка, покажи, что там у тебя, товарищ женщина, — протянул усач, подходя ближе, от него несло водкой и чесноком.

— Милостивые государи, — Болотникова прижала руки к мешку, — ради Бога, там совсем чуть-чуть. Дитя дома умирает, пожалейте.

— Дитя? — фыркнул коренастый, подходя сбоку, — а мы, по-твоему, бездетные? У меня трое малых, тоже есть просят. Делиться надо, как Бог велел. Эй, Грач, а ну погляди, что у неё там?

— Ты мне не приказывай, Митька, — усач сплюнул коричневым сгустком на снег, — равенство у нас.

Он обошёл женщину, окинул взглядом санки, пнул ногой мешок, усмехнулся.

— Что, наворовала?

— Да нет же, — растерянно пролепетала женщина, — это я поменяла, всё честно.

— У кого меняла? — парень в офицерской шинели развязал мешок, заглянул, — сколько отдала?

— Колечко, — Болотникова беспомощно оглядывалась, но прохожие, едва появившись, старались тут же скрыться из виду.

— Дорогое? Снега мало намело на санки, значит, рядом это. К кому ходила, гражданка? Адресок шепни.

Женщина молчала, опустив глаза, помимо моральных принципов, которые почти исчезли за последние годы, выдать спекулянта означало, что никаких продуктов она больше не получит, а соваться на рынок ей было страшно, там и вправду могли за кусок хлеба зарезать, не то, что за кольцо. Уж лучше пусть эти отберут, за половицей кое-что припрятано, жизнь научила.

— Спрашиваю, к кому ходила? — парнишка схватил её за подбородок, заставил поднять лицо. — Отвечай.

— Не знаю, случайный человек, — прошептала Болотникова, — адрес не помню.

— Врёшь! — коренастый пнул санки ногой, мука просыпалась сквозь дыру в лопнувшем мешке, — спекулянта покрываешь, кровопийцу, мы сейчас тебя к стенке поставим за это, да, Веня? По закону революционного времени.

— Отпустите, — женщина упала на колени в снег, — ради Христа, деточку пожалейте, тиф у него.

— Тиф? — Веня присел перед ней, — сочувствую, у меня братец от этой лихоманки сгинул в прошлом году. Так что я тебя понимаю. Очень хорошо понимаю.

Он провёл пальцем по её холодной, обветренной щеке, Болотникова дёрнулась было, но отвернуться не решилась.

— Красивая была раньше, небось? До революции? В театре вечера проводила, на балах крутилась? Вижу ведь, что из бывших. А теперь муку таскаешь да торгашу поганому кланяешься. Вот они, Liberté, Égalité и самое что ни на есть Fraternité. Так что не скрывай, где твой знакомый находится, отведи нас к нему, а муку мы тебе оставим, да добавим ещё чего, не пожалеем.

Женщина замотала головой, из глаз текли слёзы.

— Молчит, падла такая, — проворчал коренастый, — спекулянта выгораживает.

— То-то и оно, — парнишка в шинели поднялся, стряхнул снег со штанов, — предавать не хочет, совесть имеет, не каждому дано. Похвально, да уж так случится, гражданочка, что скажешь ты нам всё равно, по-хорошему или по-плохому, только во втором случае твоё дитятко мамки домой не дождётся. А в первом мы твой мешок продуктами набьём, на всю зиму хватит. Решайся.

Болотникова выгоду свою поняла, готова была всё рассказать, но в этот миг из-за угла раздался окрик:

— Милиция! А ну руки вверх подняли!

Два милиционера, один повыше, другой низкий, в шинелях с красными повязками на рукавах выскочили на улицу, выставив револьверы наизготовку. Усач и молодой юркнули между заборами, коренастый, задержавшись на мгновение, обернулся, и в ярости ткнул женщине в живот ножом.

— Получи, гнида.

Она осела без крика. Санки опрокинулись, мука рассыпалась по снегу белым пятном, свёрток с яйцами хрустнул под сапогом. Коренастый бросился бежать, раздался выстрел, бандит упал у поворота, раскинувшись руками и ногами на снегу.

— Саня, за остальными! Живо! — крикнул высокий милиционер, бросаясь к женщине.

Он опустился на колени, разорвал воротник, кое-как размотал тряпки, сколько смог, из прорехи на животе сочилась тёмная густая кровь, женщина дышала прерывисто, глаза закатились. Санька вернулся через минуту, развёл руками, мол, догнать не удалось.

— Доктора ей надо, — сказал высокий, — давай, повезли в Шереметьевскую, авось по дороге кого поймаем домчать.

— А еда? Жалко ведь, — Санька смотрел на мешок голодным взглядом.

— Бери. А ты держись, гражданка, держись, всё хорошо будет.

Санька перекрестился, взял женщину за ноги, помогая напарнику, сверху уложил лопнувший мешок. Снег начал падать гуще, медленно засыпая следы ног, отпечатки санок, лужу крови, рассыпанную муку. Город молчал, погружаясь в белую тусклую пелену.

Глава 01.

15 января 1926 года, пятница

Москва.

Карета скорой помощи несла Сергея Травина по улицам Москвы со скоростью никак не меньше сорока пяти, а то и пятидесяти вёрст в час. Принятые в городе правила движения самоходных экипажей ограничивали скорость двадцатью верстами, но мало кто это ограничение соблюдал, тем более, если дело было таким срочным. Мерседес с белой надписью по борту и пронзительным сигналом швыряло из стороны в сторону, натянутые на ободы почти новые покрышки пробуксовывали по слежавшемуся снегу, крылья таранили сугробы, фельдшер Незванова, совсем ещё юная девушка, обладательница россыпи веснушек, курносого носика и вздёрнутых бровей, одной рукой прижимала плечи пациента к носилкам, а другой придерживала на его груди пропитанную кровью повязку. Доктор Кругликова, лет на двадцать с хвостиком старше Незвановой, вцепилась пассажиру кареты в щиколотки, и что-то нервно бормотала к себе под нос, одновременно пытаясь перекреститься. Мерседес миновал Сретенку, выехал на Сухаревскую площадь, обогнул с левой стороны башню, в которой буквально на днях открыли Московский коммунальный музей, и влетел на территорию бывшей Шереметьевской больницы, ставшей при советской власти институтом неотложной помощи. Водитель начал тормозить сразу после ворот, машину несло по наледи, попавшиеся на дороге санитары с носилками отпрыгнули в сугроб, грозя лихачу кулаками, а тот, резко вывернув рулевое колесо, юзом остановился возле приёмного покоя хирургического корпуса.