Санитар (СИ), стр. 14

— Какая девушка?

— Мне откуда знать. К больному Румянцеву пришла, и требует водителя, который привёз. Помните, гнали, как на пожар, третьего дня, а ведь я вам говорила.

— Это к старику? Так он же помер.

— К другому, — видно было, что Кругликова пытается сдержать улыбку, — которого перед этим доставили. Так и сказала, а ну подайте мне этого торопыгу немедленно.

— Подождёт, — решил Сергей.

Если уж кто-то собирался ему высказывать претензии, то выслушивать их лучше отдохнувшим, в хорошем расположении духа.

— Так я сказала, чтобы она искала вас здесь.

Варвара Алексеевна поджала губы, и из поля зрения исчезла.

— Ты чего натворил? — один из сменщиков, Федя Губарь, вытирал рот куском марли.

— Знать не знаю, — почти честно ответил Сергей, и закрыл глаза.

Обычно больные не жаловались на то, что их слишком быстро везли — сперва у них не было на это сил, а потом, выписавшись, многие поездку вспоминали с удовольствием, не каждого вот так промчат по Москве на бешеной скорости, да ещё на импортном автомобиле. Травин старался не перебарщивать, если и гнал, то осторожно, ещё ни разу в аварию не попал, скорость в пятьдесят вёрст в час он большой не считал.

— Извините, — раздался мелодичный женский голос, — а кто из вас Сергей?

— Они Сергей, вон лежат, отдыхают.

Травин открыл один глаз, и замер. Возле стола стояла девушка, при виде которой сердце, прошедшее три войны, сперва остановилось, а потом застрочило со скоростью пулемётной очереди.

Чёрные волосы падали кудряшками на плечи, тёмно-синие, почти фиолетовые глаза смотрели чуть вскользь, над пухлыми по-детски губами темнела родинка. Она была высокой и хрупкой, в простом сером платье с кружевным воротничком и накинутой поверх потёртой шалью с кисточками.

При виде Сергея глаза распахнулись, рот чуть приоткрылся, словно гостья вдруг заметила что-то необычное. Её пальцы, сжатые в кулаки, разжались, и она машинально поправила прядь волос, упавшую на лоб. Девушка поёжилась, прижимая к груди потрёпанную сумочку.

— Мы пойдём покурим, — Губарь подмигнул Травину, подхватил напарника и потащил его к двери, — а вы садитесь, гражданочка, хотите, чаю налейте, кипяточек свежий.

Девушка аккуратно развернула стул лицом к дивану, села, сложив руки на коленях. Пальцы она сплела и сжала, и упорно отказывалась смотреть прямо на Травина.

— Вы точно Сергей? — спросила она неуверенно.

Травин к этому моменту успел прийти в себя, поднялся, одёрнул пиджак, кашлянул.

— Точно.

— Меня зовут Вера Новлянская. Здесь жених лежит, в больнице, Коля Румянцев, доктор сказала, что, если бы его не привезли так быстро, он бы умер. Вы ведь это сделали, правда? Вы его спасли?

Она опустила глаза, на ресницах блеснула слезинка, а Сергей с отвращением прогнал глупую, мерзкую и совершенно неуместную мысль — может быть, именно в тот раз торопиться не стоило.

Глава 6

Глава 06.

К вечеру наваждение немного спало, Сергей даже над собой подсмеивался, чего это он так на появление чужой невесты отреагировал, не иначе как гормоны взбунтовались. Из гаража Травин вышел с мыслью, что неплохо бы после ужина наведаться к Панову, и что Измайлов-младший, наверное, до сих пор сидит на чердаке. С Бори Измайлова мысли сперва перетекли к его сестре, а затем к её подруге из варьете, и вторую половину пути от Миусской площади до Вадковского переулка Сергей переходил с шага на бег и обратно, хотя и понимал, что торопиться уже поздно. О том, что они с танцовщицей собирались в семь часов вечера встретиться у него дома, чтобы сходить куда-нибудь вместе поужинать, а потом отправиться в цирк на Садовую, где Капа выступала, он в суете забыл. Комната, как и ожидалось, была пуста, женщина оставила ему на кровати гневную записку, в которой просила больше не звонить и не появляться.

— Не везёт мне в личной жизни, — Травин два раза прочитал послание, где его три раза называли подлецом, — сам виноват, голова дырявая.

Представление в варьете на Садовой начиналось в десять, стоило шикануть, купить большой букет цветов, или какую-нибудь дорогую безделушку, навроде колечка с камушком, и попробовать появиться в гримёрной. А можно было оставить всё как есть, образ хрупкой черноволосой девушки с родинкой над верхней губой, появившейся сегодня в больнице, у Травина из головы никак не исчезал.

— Извинюсь, и на этом всё, — решил молодой человек, пересчитывая деньги и прикидывая, сколько оставить до получки. — Цветы куплю, оставлю в гримёрной с запиской. Ну или колечко.

Ювелирные магазины на Кузнецком Мосту или в Столешниковом переулке закрывались в восемь вечера, возле театров можно было купить букет, но не всегда. Летом товар везли из окрестных деревень с избытком, зимой цветок шёл дорогой и редкий, оранжерейный. Сергей заранее смирился с потерей одного, а то двух червонцев, Капа, хоть и порвала с ним первая, заслуживала последний знак внимания.

Но сперва Травин зашёл к Измайловым. На двери висел замок, ключ от него на этот раз забрали, на стук никто не подошёл. Чердак тоже оказался пустым, Боря аккуратно прибрал за собой и куда-то исчез. Возможно, он уже побывал у Панова, и всё рассказал, или сбежал и где-то скрывался. Если что-то случилось, то Маша наверняка бы сообщила привычным способом — на клочке бумаги. Молодой человек забрал из своей комнаты адрес адвоката, чтобы зайти к нему ближе к полуночи, и узнать последние новости наверняка, переоделся, и почти уже вышел на Вадковский переулок через арку, но по привычке вскинул запястье, поглядел на замершие часы, и понял, что сами по себе они не починятся.

В каретном сарае горел свет, ремонт пишущих машинок и хронометров шёл полным ходом, несмотря на выходной день и наступающую ночь. Кустарь-одиночка Усольцев сидел за столом и ковырялся во внутренностях Ундервуда, при виде позднего гостя он икнул, тут же широко улыбнулся.

— Привет, Серёга, — сказал он, — ты чего такой смурной? Может, выпил чего не того? Покупай госспирттрестовский продукт, он хоть и слабый, но чистый.

Рядом с разложенными в хаотичном порядке частями пишущей машинки стояли тарелка с окурками и запечатанная бутылка водки, на стене, между портретом Карла Маркса и плакатом, на котором женщина с рубленным лицом призывала искоренить неграмотность, грозя кривым указательным пальцем, висела вырезанная из журнала фотография Мэри Пикфорд.

— Я не пью, — напомнил молодой человек.

— Ну конечно, как я мог забыть, ты же у нас трезвенник. Так чего пришёл-то?

— Вот, — Сергей протянул свои часы, — стоят, хоть тресни. Так я их оставлю, а завтра зайду.

— Говорил же тебе, намаешься с ними. Механизм новый нужен, я их подкручу, но долго не протянут, так и будешь бегать ко мне. Завтра не получится, приходи во вторник, — часовщик кивнул на бутылку, взял у него рубль тридцать, выписал квитанцию, и небрежно бросил хронометр в ящик. — Прикупить новые не желаешь? У меня есть отличнейший экземпляр, вещица дорогая, но очень качественная, продаю по ненадобности.

— Сколько стоят?

— Ты сначала взгляни, а потом о цене спрашивай.

Усольцев пошарил в другом ящике, и достал квадратные золотые часы, которые Травин не так давно видел на тумбочке у Измайловой. Молодой человек повертел их в руках, полюбовался на вензель из двух переплетённых букв и надпись на французском языке «Лучше поздно, чем никогда». Корпус кое-как отполировали, хотя глубокие царапины всё равно никуда не делись. Ремешок едва сходился, золотой квадрат с белым циферблатом терялся на мощном запястье.

— Занятная вещица, и фирма известная в ювелирных кругах. Я в них поковырялся, корпус золотой, фирма французская, известная, а механизм швейцарский, в этом они молодцы, надёжность исключительная, хотя если швырять куда ни попадя, конечно, никакой экземпляр не выдержит. Заводить можно раз в день, и даже реже, если забудешь, сохранил бы себе, но… — Усольцев сделал широкий жест рукой, настенные ходики, башенные часы и настольные хронометры, которых в его мастерской было в избытке, все показывали разное время.