Вечный эскорт, стр. 93

Ана отклонилась назад и, полулежа в кресле, рассматривала свое отражение в зеркальце.

«Она, видите ли, что-то обещала Дауду…» — подумал Герман.

— Нет, это не тот, кто мне нужен! — резко сказал он.

Выражение безмятежности мгновенно покинуло ее лицо. Ана выпрямилась и села, прогнувшись в спине, как балерины на картинах Дега.

— Какой такой — тот?

— У меня всегда было ощущение, что рядом постоянно был третий. Наши возникающие из ничего размолвки, твоя внезапная и непробиваемая холодность…

— Столько прошло времени, зачем вспоминать об этом? Все прошло и забылось.

Ана наклонилась и потянулась к пепельнице, вырез ее кофточки на мгновение отвлек внимание Германа, он взял себя в руки и продолжил:

— Я ждал этой встречи, проделал дальний путь — для чего? Чтобы познакомиться с двумя порочными девками? Чтобы услышать о твоем дружке-арабе? Чтобы узнать, какой забавный мальчик Алонсо?! Арапчонок идеально вписывается в твою свиту. Но жизнь не кончается. Всех нас ждут новые вызовы. Ты должна понять, что мне нужно знать все.

— Зачем? Ты мне так бескорыстно помогал…

— Я и сейчас готов помочь. Для того и приехал. Но мне надо знать правду. Назови его имя. Не уходи от ответа.

Она отрицательно покачала головой. Поздно устраивать скандал.

Герман сказал, что ему пора. Пусть передает привет Дауду, Алонсо и своим беспутным подружкам. Она ответила, что ни с Даудом, ни с Алонсо у нее ничего не было. Затем наклонилась к Герману и прошептала то самое имя: «Ленечка Мелихов».

Пазлы сошлись, картина окончательно прояснилась. Был ли Герман прав, когда настаивал на ее признании?

Перед его глазами все плыло, сердце готово было остановиться. Оказывается, Мелихов был единственным мужчиной, которого Ана любила по-настоящему.

— Почему же ты не с ним? Почему уехала?

— У нас не получилось. Он не любил меня так, как ты, а меня это не устраивало, и нам пришлось расстаться. Вот если бы удалось совместить в одном человеке тебя и его… Зря я об этом говорю, но он был моим единственным…

— Но он ведь примчался сюда, он хотел тебя видеть.

— «Поздно, мой дорогой, — вот что я ему сказала. — В одну реку нельзя войти дважды».

— А Дауд?

— Дауд — чудесный, у нас полное взаимопонимание. Если бы у него не было семьи, вернее — семей, с ним могло бы получиться полное супружеское счастье и все, что из этого проистекает. Я и теперь веду многие его дела. Но я имела в виду совсем другое.

— А я? — спросил Герман. — Я, конечно, теперь не в счет!

Ана некоторое время смотрела на него, переворачивая и осматривая с разных сторон этот неожиданно возникший, довольно дерзкий, сложный и неуместный вопрос. И для нее, скорей всего, уже не имело значения, что этот сидевший перед ней почти что уже пятидесятилетний мужчина — элегантный, подтянутый, но довольно занудный — когда-то знал и боготворил каждый персиковый волосок ее тела. В светлых, то ли серых, то ли голубоватых глазах Аны Герман прочел, что их бледный роман с редкими встречами и многочисленными письмами и звонками был взвешен, оценен и, видимо, отверг нут, как рутинная работа, которая отнимает много сил и не дает никакого удовлетворения.

Она вновь попросила его не говорить с ней, как с подчиненной. Что было, то было. Она не хочет с ним ссориться, Герман сам выбрал неправильный тон разговора. Вечер так хорошо начинался! Зачем он обижает ее, зачем пытается расстроить? Герман всегда был ее самым близким другом, но так нельзя себя вести. Он уже испортил Ане настроение. А ей нельзя нервничать, у нее плохо с носоглоткой и надо готовиться к операции.

Когда Герман немного успокоился, Ана продолжила. Герман узнал о ее учебе в академии, о том, что жизнь в Америке совсем не сладкая, были реклама, телевидение, выступления в заштатных придорожных ресторанах. Она откинулась на спинку кресла, вытянула загорелые ноги. Как он любил раньше подолгу сидеть у этих ног, обнимать их, прижиматься к ним щекой…

До их беседки доносились звуки оркестра: старые джазовые стандарты Fly me to the moon, St. James Infirmary blues, песни о безумной обреченной любви и приходе осени. Герман жалел, что их встреча превратилась в ненужную ссору. С другой стороны, он теперь точно знал все, что ему нужно было знать.

Точно ли? И главное, зачем, разве это что-то меняло в его жизни и в его отношении к Ане? Он не хотел больше терзать и мучить свою дорогую. Вот она сидит перед ним — уставшая, заметно увядшая в свои тридцать семь. Это только эхо той Аны, которую он впервые обнимал и целовал в Европейской. Но, слава Богу, он боготворил не только эти воспоминания и не только опавшие, высохшие листья его любви. Если сейчас сюда придет все человечество, станет свистеть и улюлюкать…

Что бы они ни делали, эти бесконечные желающие стать судьями, желающие объяснять и осуждать, что бы они ни делали… Если они не придушат его, если не заткнут ему рот грязной тряпкой, он не остановится, он будет кричать о своей бедной любви. Пусть весь мир знает, как он любит свою Ану, эту Ану, обиженную, разочарованную, оскверненную. Даже если эти прекрасные глаза когда-нибудь потускнеют от старости, грудь потеряет форму и опустится, руки, ноги иссохнут… Он и тогда будет сходить с ума от нежности при виде исхудавшего дорогого лица, при звуке ее медового бархатного голоса.

— Ана, — сказал он, внезапно охрипнув. — Отсюда до аэропорта на такси меньше часа. Я приеду утром и заберу тебя. Хочу, чтобы ты покинула этот случайный город, эту случайную Америку, случайного Дауда, случайных подружек и переехала ко мне — жить со мной, радоваться и огорчаться вместе со мной, все в жизни делать со мной и умереть со мной.

— Сам подумай, что ты говоришь?

— Что тебя смущает? Я давно не женат, Лера с сыном живет в Германии. Обдумай, Ана. Если согласишься, сделаешь меня самым счастливым человеком на свете.

— Нет, ты действительно ненормальный! Ты даже не представляешь, насколько я признательна тебе за эти слова. В свое время я мечтала, надеялась, что ты решишься сделать мне предложение. Да, ты любил меня и сейчас, наверное, любишь. Но у меня здесь профессиональные дела, контракты… И обязательства перед Даудом. Он спас меня, когда я болела, пойми меня правильно — я не могу его подвести, это абсолютно невозможно.

— Ты в этом уверена? Подумай. В любом случае мне хотелось бы тебе как-то помочь. Вот копия моей долларовой карты на твое имя. Здесь четыре тысячи долларов. Это не так много, но, думаю, этого хватит на оплату твоего кондоминиума на три месяца.

Ана с опаской взяла карту, ее щеки порозовели.

— О Герман, — еле слышно произнесла она. — Ты даришь мне четыре тысячи баксов?

— Не обнимай меня и не благодари, иначе я взорвусь. Ты уверена, что не поедешь со мной? У меня есть хоть какая-то надежда?

— Нет, мой дорогой, конечно, нет.

Она помолчала.

— Нет, — повторила она. — Это исключено. Я бы скорее вернулась к Мелихову… Он ведь приезжал, и я могла уехать с ним. Впрочем, что я говорю — не слушай меня, глупую. Зачем я дразню тебя? Это просто шутка. Не было никакого Мелихова, забудь о нем.

Герман подумал: «Пытается смягчить ситуацию. Леня, видимо, знал о наших отношениях. И ей тоже неудобно. Некрасиво получается. Ане я и так все прощу. А вот с Леней придется разобраться. Ишь какой — порядочный, интеллигентный. Я сразу понял, что врет».

— Карта — очень мило с твоей стороны, Герман. Такая куча денег решает многие проблемы, я смогу наконец рассчитаться с долгами и операцию сделать… Ты что, плачешь?

— Не обращай внимания, просто в глаз что-то попало.

Она улыбалась, ей явно нравился финал встречи. Герман попробовал сменить тему разговора. Он хотел поговорить о том времени, когда Ана была девочкой, когда играла в баскетбол, когда жила с бабушкой в Перми. Но разговор не клеился. Пришлось вернуться к финансовым вопросам. Герман сказал, что ему понятны ее денежные затруднения. Если бы Дауд действительно дорожил обществом Аны, он позаботился бы, чтобы у нее было жилье получше.