Вечный эскорт, стр. 67
— Договаривайте, — сказала Викторин.
— В тех случаях, когда юная особа приносит внебрачного ребенка от дворянина, имя отца принято вводить как «Пьер Пьер» из соображений конфиденциальности.
Викторин сделала глубокий вдох.
— От дворянина? Но я не понимаю…
Она вспомнила о мешочке и высыпала его содержимое на стол. Взору присутствующих открылись старый билет на поезд в Париж, «куриное божество», подаренное Викторин странными попутчиками, письмо, сообщающее о том, что Мёран принята в балетную школу Парижской оперы, и другие девичьи реликвии. Из всех предметов мэтр Монже выбрал кружевной платочек с вышитыми инициалами «E. M.» Развернул платок, и на его ладонь упал маленький, на детскую руку, браслет из жемчуга. С браслета свисало небольшое золотое сердечко с надписью. Поверенный протянул браслет владелице.
— «Моей маленькой jolie [107]», — прочла Викторин вслух надпись, выгравированную на одной стороне, а потом, перевернув сердечко, произнесла: — «Викторин Мёран, 14 декабря, 1845».
— От кого вы получили эту вещь? — спросил Монже.
— Не знаю. Она была у меня сколько себя помню. Судя по дате, мне было больше года.
— Викторин, а кто-нибудь еще называл тебя «маленькая jolie»? — внезапно спросила Джулия.
— Нет. А почему ты спрашиваешь?
— Мадемуазель Мабилль, пациентка в больнице, которую я часто посещаю по твоей просьбе, не раз упоминала свою «маленькую jolie». Это слово довольно редко используют. Я думала, она говорит о собачке, но теперь мне вдруг все стало ясно. «Маленькая jolie» — ее дочь, по которой она продолжает тосковать. И мне сдается, что «маленькая jolie» — это ты!
— Можно ли спросить тебя о том, чего я никак не могу понять? Зачем ты ходишь добровольной помощницей в больницу Сальпетриер? Кстати, ты продолжаешь ухаживаешь за этой безумной женщиной?
— Я забочусь о мадемуазель Мабилль, потому что надеюсь — кто-нибудь позаботится и обо мне, окажись я на ее месте, — сказала Джулия.
— Но что это тебе дает?
Джулия рассмеялась:
— Я помогаю тем, кому повезло меньше, чем мне. Только и всего. Ты меня не понимаешь. А что касается Королевы: ее «маленькая jolie» — это ты!
— Что за фантазии, Джулия? Ты же не считаешь, что сумасшедшая может быть… И потом, мы не знаем ее настоящего имени. Скорее всего, она — Селест Могадо.
— На балах Мабилль были и другие звезды канкана. Елизавета Сержент, например…
— Сержент, но не Мёран!
— Сержент вполне может быть кличкой, прозвищем, как Королева Мабилль или мадам ла Гулю. И все-таки ты послушай меня. Она все время твердит о том, что ее дочка живет где-то «в семье ее служанки»…
— Это невозможно, Джулия, — отрезала Викторин. — Моя мать умерла, когда мне не было и года.
Монже переводил взгляд с одной женщины на другую.
— На самом деле она не умерла ни в сорок четвертом, ни в сорок пятом, ни в последующие годы, — сказал он. — Судя по отчетам Греты Циснер, до пятьдесят седьмого года ваша мать регулярно отправляла опекуншам деньги на содержание дочери.
Викторин была ошеломлена:
— Правильно ли я вас поняла? Вы действительно считаете, что моя мать жива? Может ли она до сих пор быть в Париже?
— Мне пока не удалось установить местонахождение Елизаветы Мёран. За эти годы она могла выйти замуж, сменить имя. Может случиться и так, что она уже скончалась.
Заметив подавленное состояние Викторин, Монже спросил:
— Что еще я мог бы сделать для вас, мадемуазель Мёран?
Викторин чувствовала, что вот-вот потеряет сознание.
— Извините… — она попыталась подняться, но вновь села.
— Пожалуйста, простите, если я шокировал вас, — произнес поверенный.
Викторин сделала глоток воды из стакана, поданного ей Джулией.
— Пожалуйста, продолжайте поиски местонахождения Елизаветы Мёран. Вам, по-видимому, потребуются деньги, чтобы выудить из моих те… моих бывших опекунш необходимые нам дополнительные сведения. Вы можете пообещать им ту сумму, которую сочтете разумной.
— Это мудро, мадемуазель Мёран, — поверенный вежливо поклонился.
— Не знаю уж, как и благодарить вас, месье Монже, — Викторин посмотрела на копию свидетельства о рождении. — Этот документ изменил мою жизнь.
Дальнейшие поиски Елизаветы Мёран привели поверенного в префектуру полиции тринадцатого округа. В журнале префектуры было записано, что мадам Мёран ранее задерживалась полицией: видимо, она была бездомной, так как в полицейских записях указывалось, что ее неоднократно помещали в камеру за бродяжничанье. Мэтр Монже проинформировал Викторин, что три месяца назад нищенка, похожая на Елизавету Мёран, была подобрана на улице и помещена в больницу Сальпетриер.
Узнав об этом, Андре воскликнул:
— Неужели та бродяжка — мать Викторин? В это невозможно поверить? Как сказал бы наш друг Бодлер, «чем больше человек узнает о себе, тем больше ему остается узнать».
30
Джулия была убеждена, что пациентка, за которой она присматривает, как раз и есть мать Викторин. Тем более что зовут ее Елизавета.
Джулия настаивала, чтобы они с Викторин отправились к доктору Шарко, главному врачу больницы Сальпетриер, и изложили ему всю цепочку доказательств. Она была уверена, что врач раскроет им конфиденциальную информацию о пациентке, назовет ее полное имя и тогда догадка Джулии подтвердится.
Молодые женщины прошли через очаровательный внутренний, заросший магнолией дворик под названием Двор Манон Леско и направились к приемному покою.
«Манон Леско, прекрасная и беспринципная Манон, — подумала Викторин. — Все указывает мне на необходимость держаться собственного пути. Я должна думать только о том, чтобы меня любили. Зачем я поддаюсь порывам сердца, опять ухожу в сторону и занимаюсь розыском собственной матери? Зачем мне эта выжившая из ума старуха?» Она пыталась успокоить себя, но сердце оставалось глухо к доводам разума, оно бешено колотилось, словно пытаясь вырваться наружу.
Джулия провела Викторин в кабинет доктора Шарко на втором этаже. Из-за стола, заваленного документами, книгами и медицинскими картами, поднялся худощавый мужчина с пронзительными темными глазами и поприветствовал посетительниц:
— Здравствуйте, здравствуйте, bonjour, belle dame! Пожалуйста, извините за беспорядок. — Шарко освободил для гостей два венских стула.
В ходе разговора Викторин почувствовала, как внимательно доктором оцениваются каждое ее слово и каждый ее жест.
— Моя карьера началась здесь пятнадцать лет назад после обучения под руководством великого доктора Поля Жане, отца современной психологии, — произнес он торжественно.
— Я наслышана, что многие, в том числе мадемуазель Стенхоуп-Морган, весьма впечатлены вашей работой, доктор, — сказала Викторин.
— Благодарю вас, мадемуазель. В течение многих лет я интересовался проявлениями психических расстройств у женщин, которых часто ошибочно называют безумными. Как правило, это жертвы неблагоприятных обстоятельств, складывавшихся в ранние годы их жизни, — с необыкновенной серьезностью произнес Шарко. — У них были жестокие отцы, матери-алкоголички… Эти несчастные начинают свою жизнь на улице в самом нежном возрасте.
Неприглядные закоулки, мансарды и подвалы, кабаки и танцевальные залы Парижа становятся их «домом». Так продолжается до тех пор, пока их не приводит к нам полиция или не отправляют сюда мужчины, которым наскучила связь с ними. Впрочем, достаточно об этом. Вы ведь пришли по делу. Пожалуйста, я слушаю вас, — врач приготовил перо и тетрадь для заметок.
Викторин коротко рассказала о своей жизни в Эльзасе, о том, что в тринадцать лет ее привезли в Париж, где она испытала все возможные унижения, прежде чем встретила человека, который пристроил ее в субсидируемую государством балетную школу Парижской оперы.