Вечный эскорт, стр. 65

— Зачем ты так срочно позвал меня?

— Я только что получил свежие известия. При Садове [94] Пруссия разбила Австрию. Безоговорочная капитуляция австрийцев. Теперь пруссаки заполучили северные немецкие территории. Этот балбес Бенедетти [95] потребовал отдать Франции земли на левом берегу Рейна…

— На левом берегу?

— Да! Земли рейнской Баварии и рейнского Гессена вместе с Майнцем. Кроме того, на него возложили обязанность провести переговоры с вашим новым другом графом фон Бисмарком относительно Бельгии и Люксембурга в обмен на наш нейтралитет. Это было большой ошибкой со стороны императора. Но что еще хуже, Бенедетти изложил Бисмарку свои требования в письменной форме. Тот отказал ему и при этом не стал скрывать своей готовности идти на обострение отношений с нами. Чертовски глупо получилось и чертовски неприятно.

Филипп поднес к губам руку Викторин:

— Мне нужна твоя помощь, дорогая. Надо выудить у Бисмарка кое-какую информацию… Ты смогла бы коснуться определенных тем при разговоре… как бы невзначай. Я дам тебе бумаги, ты их изучишь, лучше поймешь ситуацию и придумаешь, как лучше поговорить с Бисмарком.

Викторин укололо неприятное предчувствие.

— Филипп, я не читаю Паламед [96], в шахматы не играю и тем более не хотела бы участвовать в опасных государственных играх. Политика не женское дело, и вообще — для меня это слишком сложно!

— Францию не раз спасали благородные дамы. Жан на д'Арк, например. Каждый школьник знает святую Женевьеву [97], которая убедила Аттилу не разрушать Париж.

— Спасибо, дорогой, за щедрое предложение спасти Францию. Девственница Жанна д'Арк, святая Женевьева — скажи, разве я похожа на святую? Из меня скорее получится блудница Изабелла Баварская или в крайнем случае тоже совсем не святая Алиенора Аквитанская [98] — обе женщины не принесли удачи Франции. Твоя идея обречена на провал.

— Браво! Считай, что я оценил твое красноречие и цепкую память. Когда же ты успела столько всего узнать, простушка из Эльзаса? Но послушай меня. Пруссия ревнует к нашему статусу самой сильной державы Европы. Франция подобна прекрасной женщине, которой завидуют соседки. — Де Морни провел рукой по волосам Викторин. — Бисмарк что-то замышляет. Я дам тебе досье, где все изложено самыми простыми словами. Оно поможет тебе подготовиться к тому, чтобы попытаться вытянуть из Бисмарка нужные нам секреты.

— Но как?

— Используй свой живой ум, находчивость, добавь к этому свою несомненную женскую привлекательность, ты ведь неотразима, моя дорогая, и все у тебя получится.

— Ты что же, предлагаешь мне спать с ним?!

— Можешь делать все, что сочтешь необходимым, — заявил де Морни.

Его слова произвели эффект спички, брошенной в пороховую бочку.

Викторин закричала:

— Так ты считаешь меня своей игрушкой, которой можешь делиться с кем угодно по собственному усмотрению?!

— Конечно, нет. Пожалуйста, прости меня. Если бы я, например, приблизил дату твоего представления при дворе так, чтобы ты могла потом попасть на императорский музыкальный праздник во дворце Фонтенбло, это убедило бы тебе простить меня? Представление пройдет в Тюильри.

— А там случайно появится Бисмарк?

— Конечно, появится. В Фонтенбло он обязательно будет.

— Ну, тогда мне пора, — она рванулась к двери.

— Пожалуйста, Викторин, не уходи. Прости меня. Я ведь забочусь о благе Франции, разве это непонятно? — он схватил ее за руку. — Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня? Поверь, дорогая, я искренне сожалею о своих словах.

Викторин смотрела на любовника не в силах принять решение. Ей, конечно, не хотелось играть в его игры, и тем не менее, раз уж представлялся шанс оказаться принятой при дворе, стоит ли его упускать?

— Что ж, хорошо. Дай мне эти проклятые бумаги, — она протянула руку.

Филипп подошел к большому инкрустированному шкафу, повернул ключ и извлек стопку документов. Полистал их и вручил ей несколько досье с императорской печатью.

— Спасибо, Викторин, — сказал он.

— Не помню, кто это сказал о лицемерии? Лицемерие — модный порок, а модные пороки, все как один, сойдут за добродетели [99], не так ли, мой милый? — ответила она и захлопнула за собой дверь.

В один из жарких летних вечеров Викторин с друзьями собрались у Мане. Эдуард научил своего попугая застольной песне «Фердинанд с тремя ногами». Викторин и Андре заливались смехом всякий раз, когда птица повторяла слова этой грубоватой песни, а Джулия возмущалась и шикала на них: ей были не по душе их детские выходки.

Потом Викторин позировала. Глаза Эдуарда сосредоточились на холсте, а рука теребила однодневную щетину на лице.

— Повернись, пожалуйста, вот так, еще немного, — сказал он. — Чего-то здесь не хватает, — бормотал он себе под нос.

— А чего бы ты хотел добиться, Эдуард?

— Я думал о том, что в уединении можно оставаться самим собой и это дает нам передышку от ежедневной игры на публику.

Викторин обошла мольберт и вгляделась в собственное изображение на полотне.

— Да, существует пропасть между тем, какими мы являемся на людях, и внутренней жизнью, которая заключена внутри нас, — задумчиво произнесла она.

— Ты понимаешь мои работы, наверное, лучше меня самого, — откликнулся Эдуард.

Викторин вспомнила свой первый визит в студию Мане и то, какими странными и некрасивыми ей показались его работы. Теперь в каждом мазке его кисти она видела почерк гениального мастера.

Эдуард рассеянно перебирал реквизит, затем набрасывал на Викторин, словно она была неодушевленной подставкой, то батистовый кружевной пелисс [100], то ротонду [101] — рассматривал ее, отступив на несколько шагов, что-то говорил ворчливо и скидывал очередной реквизит на пол. Его взгляд скользил по предметам, разбросанным по студии, пока не остановился на монокле со шнурком.

— Мне говорили, лесбиянки носят монокль, подавая таким образом тайный сигнал друг другу, — сказала Викторин, когда он надел ей на шею шелковую петлю с моноклем.

Эдуард в ответ только пожал плечами:

— Зритель вправе интерпретировать то, что он видит, ровно так, как ему заблагорассудится.

— Хотелось бы избежать двусмысленностей, Эдуард, — сказала она. — В следующем месяце я буду принята при дворе.

Эдуард и Андре обменялись удивленными взглядами.

— Ты куртизанка, — напомнил Мане. — У тебя нет ни родового имени, ни состояния — ничего, что требуется от человека, представляемого императору и императрице. Держу пари, этого не будет!

— Что ж, посмотрим. Я буду представлена, и тебе еще придется признать свою неправоту.

Джулия решила сменить тему и попросила Викторин составить ей компанию и заглянуть в больницу Сальпетриер [102]. Викторин слышала об этой лечебнице для душевнобольных женщин, в которой содержались бездомные и проститутки.

— Почему ты должна служить сумасшедшим нищенкам? — спросил Джулию Андре.

— Меня назначил помогать пациенткам больницы благотворительный комитет. Нет лучшей пищи для души, чем добрые дела. Сегодня я просто загляну в администрацию и договорюсь о днях посещений. А потом посетим еще несколько мест в городе по делам благотворительности, ты не возражаешь? — вновь обратилась Джулия к Викторин.

Та не возражала. Она согласилась сопровождать подругу, желая показать Эдуарду, что способна вести себя как светская дама, достойная быть представленной при императорском дворе.