Вечный эскорт, стр. 53

— Возможно, вы правы, — откликнулась Викторин.

— Все дело в бесконечности, — продолжил Шарль. — Это как раз то, что, еще не будучи дано, тем не менее уже есть, — связующая нить, протянутая из прошлого в будущее, где я уже не тот, что был вчера. Этот предугадываемый, желанный, едва осязаемый, но недосягаемый предел, эти потенциальные моменты существования, присутствующие и отсутствующие одновременно, — счастливый жребий, выпавший на долю сознания каждого художника. Неудовлетворенность, желание мечтать и длить часы бесконечностью ощущений — вот в чем проблемы Эдуарда, впрочем, как и проблемы каждого художника, — отсюда и приступы его меланхолии.

— Вчера утром я заходил к нему, — включился в разговор Андре. — Он работает над огромным полотном. В студии неимоверная жара, окна закрыты. На лице двухдневная щетина, глаза лихорадочно блестят.

— Не хочу больше слышать о нем, — сказала Викторин.

— Извини, дорогая, но я беспокоюсь за него. В десять утра он откупорил уже вторую бутылку Бордо, — сказал Андре.

— Пьянство, опиум и гашиш, тяга к проституткам — это отрицание времени, это тоже стремление преодолеть бесконечность, только в другом направлении. Так или иначе, но это неплохо, что он все-таки занят работой. Когда наш несравненный Эдуард хандрит по-настоящему, он вообще не берется за кисти, — добавил Бодлер.

— Но самое интересное — то, что на полотне: невоскресший Христос и ангелы, служащие ему [74]. Его фирменный стиль: плоское освещение, использование черной краски, нестандартное пространственное построение картины…

— Почему он не берет традиционные сюжеты распятия или снятия с креста? — спросил Бодлер.

— Я задал ему тот же вопрос. Вот что он ответил: «Мой Христос — символ Печали! Героизм или Любовь как предмет изображения на картине — это ничто в сравнении с Печалью. Печаль — вот основа и главный стержень человеческой природы и поэзии».

— Не хочу больше вас слушать! — Викторин топнула ногой и заткнула уши.

— Но есть интригующая деталь, — возбужденно продолжал Андре, — лицо Христа — это лицо самого Мане.

— Все, я ухожу. Я не вынесу больше ни слова об Эдуарде.

Викторин решительно засунула два пальца в рот, неожиданно пронзительным свистом подозвала проезжавшую мимо карету и оставила опешивших друзей с удивлением наблюдать, как нанятый ею экипаж с грохотом уносил прочь их взбалмошную подружку.

24

В последующие дни Викторин преследовали неудачи.

Месье Бушерон [75], модный ювелир, прислал ей записку с поздравлениями в связи с приобретением нового дома. Упомянул в ней, как он был взволнован тем, что у мадемуазель Викторин на известном полотне были украшения с жемчугом и бриллиантами, созданные им. Предложил Викторин выбрать у него новые украшения к приближающемуся приему в честь визита кайзера, на котором, как он полагает, она непременно будет присутствовать. Викторин попросила Бодлера и Андре сопровождать ее. Она решила, что может положиться на их вкус.

Они втроем прогуливались мимо ювелирных магазинов на Вандомской площади, Викторин шла под руку с Бодлером. Глядя на отражение в витринах, она с удовлетворением отметила, насколько Бодлер высок и по-мужски грациозен.

Вот они, куполообразные своды магазина Бушерона.

— Смотри, это она! — продавщицы шептались, обсуждая появление известной куртизанки.

— Доброе утро, мамзель Мёран, — прокричали они в унисон.

— А с нею герцог де Морни? — тихо поинтересовалась у подруги одна из девушек.

— Не смеши меня. Это писатель Шарль Бодлер. Как можно быть такой невежественной, — подруга указала на Андре. — А коротышка, который с ними, — это ее слуга.

— Откуда ты все это знаешь?

— Из газет, дурочка.

Навстречу Викторин уже спешил Бушерон. Ювелир поцеловал гостье руку.

— Мадемуазель Мёран! Сегодня вы еще более красивы и очаровательны, чем когда-либо! Маркиз, — он вежливо поклонился Андре. — Месье Бодлер, всегда рад вас видеть, — поклонился еще раз и взмахнул рукой, указывая в сторону своего личного кабинета в стиле Людовика XIV.

— Посмотрите на эти замечательные комплекты. Бриллианты и изумруды. Или вы предпочитаете рубины и жемчуг?

Он положил на стол перед Викторин черную бархатную коробочку, из которой извлек великолепное ожерелье с бриллиантами и изумрудами, а также браслет и серьги, выполненные в том же стиле.

— Эти вещицы, безусловно, будут оттенять вашу красоту на приеме в честь приезда кайзера.

— «Повсеместное привязывание погремушек оборачивается пустым бахвальством», — процитировал Бодлер.

Бушерон не знал, конечно, Псевдо-Лонгина [76], но все-таки понял, что это, видимо, чье-то изречение.

— Наставления этого человека оказывают плохую услугу ювелирам, — растерянно пробормотал он, застегивая на шее Викторин замочек ослепительного колье с драгоценными камнями. Викторин вытянула руку, и он закрепил на ней браслет с бриллиантами и изумрудами.

Ювелир думал о том, что куртизанки — все, без исключения — стоят друг друга. Однако на его памяти не было еще такого феномена, как юная мадемуазель Викторин. Подумать только — она вновь участвует в забеге. Значит, он сделал ставку на верную лошадь. И если теперь эта лошадка возьмет новые барьеры, он, месье Бушерон с Вандомской площади, вместе с нею добьется небывалых успехов.

Из салона донесся какой-то шум, и в кабинет влетел помощник Фредерика.

— Сейчас здесь будет ее величество императрица! Раньше, чем мы ждали ее, месье Бушерон!

Оба подскочили к окну. Императорская процессия приближалась. У Викторин перехватило дыхание при виде верховых в зеленом и золотом, гарцующих перед открытым экипажем с напудренными форейторами в треуголках. Эскадрон дворцовой стражи скакал медленным аллюром позади. Императрица Евгения была в карете вместе с двумя красивыми коннетаблями [77] и тремя пышно одетыми дамами. Прохожие снимали шляпы, приветствуя императрицу, а она милостиво махала в ответ рукой.

— Боже мой! Боже мой! — дрожал Бушерон. Он носился по магазину, отдавал приказы и нервно приглаживал лысеющую шевелюру.

— Не смотрите на нее, Викторин, это сама Медуза Горгона, — сказал Бодлер, отворачиваясь от окна.

— Что вы имеете в виду, Бодлер?

— Разве вы не помните злобные статьи о вас в бульварных газетах после Салона? Думаете, они появились сами собой? Она дьявол, Викторин. Верьте мне на слово.

Коннетабли подали руку миниатюрной императрице, которая вышла из кареты с солидностью человека, привычно разыгрывающего эту сцену на протяжении всей своей взрослой жизни.

Появившись в магазине, Евгения улыбнулась и помахала рукой продавщицам. Со всех сторон ее окружали придворные — фрейлины и дюжие гвардейцы. Бушерон подобострастно поклонился ей и предложил пройти за ним для приватного осмотра коллекций. Когда они уже подошли к открытым дверям в кабинет ювелира, Бушерон вдруг прижал руку ко рту, внезапная гримаса ужаса исказила его лицо — поздно! Императрица столкнулась глазами с Викторин и пронзила ее взглядом, полным неприкрытого презрения.

— Прошу прощения, ваше величество, — заикаясь, пролепетал Бушерон. — Вы знакомы с маркизом де Монпелье и месье Бодлером… и могу ли я вам представить эту молодую даму…

— Мне знакома эта дама, — ответила она. — Я предостаточно уже наслышана о ней от баронессы де Ротшильд, а также видела ее портрет на выставке. Мне кажется, мы все более чем достаточно насмотрелись на ее более чем доступные прелести, — Евгения, а за нею и свита императрицы тотчас покинули магазин.

Сконфуженно вздыхая, Бушерон плелся позади царственной особы, лепеча извинения.

Викторин была ошеломлена. Слезы унижения наполняли ее глаза, но она старалась сдержать их, чтобы не выказывать свои чувства на людях. Бодлер протянул ей руку, и они втроем, вместе с Андре, вышли через заднюю дверь.