Вечный эскорт, стр. 52

Пустяк, конечно… Но их отношения определенно стали теплее и задушевнее. «Мы с тобой близкие люди», — часто говорила Ана. Похоже, говорила искренне.

23

«Надо бы в последний раз навестить свою квартиру на бульваре Мальзерб». Викторин не считала себя особо сентиментальной и не предполагала, что ее накроет волна грусти, когда в последний раз она зайдет в эти комнаты и увидит их пустыми и безмолвными. Вещи и мебель перевезены, бульвар Мальзерб и барон де Ротшильд, так же как в свое время дантист Лебрен и дешевые меблированные комнаты, остались в прошлом. Она в последний раз закрыла свою уютную маленькую квартирку, прислонилась лбом к двери и внезапно почувствовала, как на глаза навернулись слезы.

Филипп ждал ее внизу, нетерпеливо постукивая тростью по мраморному полу лестничной площадки.

— Ты идешь?

— Да, да, я скоро, только попрощаюсь.

Рука гладила лакированную входную дверь и потускневший латунный молоток. Место, которое она впервые считала своим домом, теперь было голым и бесприютным. Она помнила все, что осталось там, за дверью. На полу выделялись серые прямоугольники пыли, скопившейся под увезенной теперь мебелью. Деревянные панели цвета вердигри и обои выгорели. Как все быстро меняется в этом мире. На стенах остались яркие пятна, сохранившие свой первоначальный цвет, в тех местах, где еще совсем недавно стояла мебель и висели зеркала. А вот здесь была картина, подаренная Эдуардом.

Барон Ротшильд, ее первый любовник из аристократической среды, — можно сказать, проба пера в высшем свете, — бесцеремонно выброшен из ее жизни властной рукой герцога де Морни. А что Эдуард?

Лучше об этом не думать. «Нет смысла тратить время на ностальгию. Во всяком случае, это как раз то, к чему ты стремилась», — строго сказала она сама себе. Викторин выпрямилась, расправила плечи и глубоко вздохнула. Трехэтажный особняк — новый дом, недавно построенный на улице Ван Дейка, — ждет ее, а мужчина, чья щедрость, видимо, не знает границ, стоит внизу и стучит тростью по каменному полу; она знает, что герцог де Морни всегда к ее услугам.

Экипаж уносит ее из прошлого в будущее.

А вот и он, ее собственный особняк. Арка навеса для экипажей, мощеные подъездные дорожки, мраморный фонтан в центре, каменный серый фасад здания с французскими дверьми первого этажа, выходящими в сад, балкончики окон второго этажа, стильная серая черепица мансарды, высокие дымовые трубы, улетающие в синее, безоблачное небо. Тридцать три комнаты. Надо заглянуть в каждую. Хрустальные люстры, мраморные камины, изогнутые перила широкой лестницы, конюшня за домом…

«Филипп, Филипп, поднимайся быстрее… Ты где? Да я уже внизу! Боже, какой ты тихоход…» Он умолял ее остановиться, она щекотала его и тут же бежала дальше. Стучали открывающиеся и закрывающиеся двери, слышались ее ахи, охи, восторженные взвизгивания отдавались эхом в анфиладах пустых залов. Филипп хохотал до слез. Уставшая и счастливая, Викторин остановила свой бег на террасе. Она рассматривала ряд деревьев, обозначавший границы ее собственности, и стелющуюся сразу за ними зеленую гладь прекрасного парка Монсо.

Но что это? Зачем? Кто эта женщина, нарушающая ее покой?

Джулия пришла сама, без предупреждения. Влетела, как всегда, стремительно и тут же вместо приветствия выпалила:

— Я здесь, чтобы сказать вам нечто важное. Речь идет об Эдуарде.

Викторин перебирала образцы тканей, разложенные на диванах в гостиной.

— Эдуард — это кто, милая? — спросила она, не отрывая взгляда от прямоугольных обрезков ткани. — Не знаю я никакого Эдуарда.

— Хочу, чтобы вы услышали об этом от меня, а не из светских сплетен. Я спала с ним, — в голосе Джулии звучала сталь. — И я счастлива, что мне это удалось, — с вызовом сказала она.

— Неужели вы не понимаете, что за этими, как вы считаете, «романтическими отношениями» ничего нет, он просто старается уколоть меня, — ответила Викторин.

— Викторин, как вы можете? Вы просто El perro del hortelano [73]. Разве можно быть такой эгоисткой? Уж кто-кто, а вы-то отлично знаете, что я давно влюблена в него и, в конце концов, имею право на счастье!

— Быть счастливой с человеком, который никого не любит, у которого нет чувств ни к одной женщине?

— Это неправда. Он раним, он умеет любить, ему знакомы нежные чувства… — Джулия запнулась, потом резко взмахнула головой и решительно произнесла: — Он питает нежные чувства к вам, Викторин. — Джулия взяла золотистый образец дорогого велюра и ласково провела рукой по ворсу. — Я предложила ему быть его натурщицей, и он согласился.

— Джулия, дорогая моя, вы гоняетесь за химерами. На этом пути вы обрекаете себя на разочарование и забвение со стороны Эдуарда. И произойдет это очень и очень скоро. Вы не задумывались над тем, почему он пишет каждую натурщицу только один раз? Бодлер однажды объяснил мне, как устроен Эдуард. Внутри него кружат в гавоте два ангела — или демона, как вам угодно: в нем находятся обычный человек и гений, время от времени прилетающий, возможно, из будущего. Каждый раз, когда Мане находит новую модель, он влюбляется и в женщину во плоти, и в ту, которая оживает под его кистью на холсте. В постели он занимается любовью с телом натурщицы. Создавая ее портрет, он точно так же овладевает душой женщины. Это дает ему до поры до времени вдохновение. Но когда картина готова, очарование исчезает. И по мере того, как полотно сохнет, очередная муза растворяется в прошлом.

— Так вот почему вы никогда…

Викторин кивнула.

— Вы не понимаете, я сумею изменить его.

Внутри Викторин все содрогнулось.

— Он не ваша собственность, чтобы вы его меняли! Он не игрушка и не вещь! — воскликнула она.

Джулия отпрянула, увидев побледневшее лицо Викторин.

— Капризная, избалованная девчонка, — продолжала та. — У вас с детства было все. Приходилось ли вам когда-нибудь заботиться о том, чтобы у вас не отняли то немногое, что вы имеете? Приходилось ли вам, поспешно глотая скудную пищу за столом, закрывать рукой свою тарелку от чужих посягательств? Не смейте даже и думать об Эдуарде, никто не украдет то, что по праву принадлежит мне!

— Разве я пытаюсь украсть что-то у вас? Просто я влюблена в него.

— Влюблена… Пустые слова. Мне не понять этих ваших чувств, — мягко ответила Викторин.

— Он никогда не будет относиться ко мне как к вам. Я привыкла довольствоваться малым, — Джулия взяла руку Викторин. — В его душе только вы, одна только Викторин Мёран. И у меня нет надежды занять это место.

— Эдуард разобьет ваше сердце, а свою новую игрушку выбросит за порог, как только она ему наскучит. — Викторин улыбнулась. — Запомните, я предупреждала вас.

— Возможно, так и будет. Но я все-таки воспользуюсь своим шансом. Вы все еще сердитесь на меня? — спросила Джулия.

— Конечно, нет. Я умею помнить добро. Вы — мой самый близкий друг. Никто и ничто не может встать между нами. Даже Эдуард.

Прошло три месяца с тех пор, как Викторин рассталась с Эдуардом Мане.

Был теплый весенний день. Викторин договорилась с Бодлером и Андре встретиться на углу улицы Лаборд и бульвара Осман, чтобы прогуляться до Итальянского бульвара и там пообедать в кафе Тортони.

Ее экипаж добрался по улице Лаборд почти до самого бульвара. Дальше все было перерыто — ох уж этот Жорж Осман, сколько это может продолжаться! Бульвар совсем рядом, она сама дойдет, решила Викторин и отпустила экипаж. А вот и ее друзья, верные, обожаемые Шарль и Андре.

Она заметила, что подол ее платья из шелкового атласа и полусапожки, отороченные кружевами, забрызганы красновато-коричневой грязью, от которой некуда деться на улицах Парижа, постоянно разрытых из-за строительных работ.

— Старого Парижа больше нет, — задумчиво сказал Бодлер. — Развалины и уцелевшие районы наполняют мое сердце глубокой печалью. Несчастный, истерзанный новостройками Париж напоминает мне Трою, завоеванную ахейцами прогресса. Кстати, Викторин, вы знаете, что у Мане очередной приступ меланхолии? Я и сам время от времени страдаю чем-то подобным. Безумие и творчество идут рука об руку. Платон сказал, что пророки и поэты общаются с богами через вдохновенное безумие.