Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 247

– Это откуда, – обронил он.

Уставился на него ожидая продолжения.

– Ты нашёл где‑то знак секты? Или же нет… Отвечай, с убитого или…

– С мёрт‑во‑го, – повторил я.

– Ну, конечно, разумеется… – Он глядел на серп, не притрагиваясь. – Убери вот туда. – мне показали на прилавок. – Это пока отложим. Показывай дальше.

– Сколь‑ко?

– Заплачу. Только не ядрами. – Из ниоткуда в его руке возникла чёрная салфетка. – За такие вещи ядрами платят люди, которые потом живут недолго.

Салфетка легла поверх тряпки, и обе исчезли под ней вместе. Мне стало как‑то не по себе. Из всего, что я выложил, сектантская тряпка, почему‑то напугала его сильнее прочего. И меня крайне смутило, что вещь он забрал, а цену так и не сказал. Хотя он всё забрал себе, а ядер я пока не видел.

Достал сектантское кольцо с трещиной по ободу. Стекло тут же вернулось на глаз торговца. Кольцо Сандзо взял осторожнее жетона, двумя пальцами, за край.

– Ой‑ой‑ой. Какая красивая вещь и как некрасиво её испортили. – Он повернул кольцо, разглядывая зубцы по внутренней стороне. – Целое стоило бы десять зелёных. Двенадцать, попадись покупатель глупый и торопливый.

И замолчал. Я смотрел на то, как он разглядывает вещь и не называет её стоимость. Это первый мой в жизни торговец и попытка продать вещи. Я не знал как принято, поэтому не торопился.

– Це‑на? – произнёс я.

– Три.

– С де‑ся‑ти до трёх?

– Трещина съела половину пользы и удвоила опасность. – Он положил кольцо на ладонь, будто взвешивая. – Сломанный артефакт иногда убивает не хуже целого. Прости, но у меня нет предупреждения или желания тебя обмануть. Три, мальчик. И то потому, что я знаю, кому его продать с трещиной.

Хотел бы я поспорить, вытянуть хоть на зелёное больше. Целое стоило десять, а он давал три за самую малую поломку. Но спорить о цене кольца, которым из живых людей выдавливают пилюли, значило спорить о том, откуда оно у деревенского. Да и поговорить я особо не могу.

Кивнул. Кольца не стало. Пластину я достал последней. Коснуться прилавка голым металлом Сандзо ей не дал. Из его ладони скользнула плотная серая ткань, легла на вещь, и только за неё он принял пластину. Стекло сменил на другое, толще, мутнее, с тремя подвижными кольцами по ободу, и они поворачивались сами, когда он наклонял голову.

Изучал он пластину долго. Держал через ткань, не касаясь пальцами. Поворачивал так и эдак, ловя стеклом свет лампы, и кольца на ободе стекла проворачивались вслед за его взглядом, будто считывали с пластины что‑то, чего не видел я. Один раз поднёс к уху, замер, послушал. Один раз отдёрнул руку, когда дуга на тёмной поверхности будто ушла глубже. Лицо у него при этом не дрогнуло. Но пальцы на пол‑пульсации замерли, а стекло он поправил на глазу дважды, хотя оно сидело ровно.

Он что‑то узнал.

– Хорошая вещь, – произнёс Санзо ровным голосом. – Плохая история с ним связана.

– Чт‑о?

– Ты продаёшь или учишься?

– Про‑даю.

– Тогда пять зелёных.

– А ес‑ли узнать?

– Ответ продаётся отдельно. И стоит дороже самой пластинки. – Он повертел её в тряпке. – Скажу тебе даром одно. Это не техника и не простой артефакт. Скорее часть ключа или часть дороги. Пока с тебя довольно.

Часть ключа или часть дороги… Я запомнил слова. Кивнул. Пластина исчезла вместе с тканью. Сандзо коснулся прилавка пальцем, и на тёмном дереве проступили тонкие световые чёрточки.

– Пять зелёных, – считал он вслух. – Три. Пять. Пять серых. Знак с серпом отдельно, о нём договоримся иначе.

У меня есть два зелёных, если не считать ещё одно, то что досталось от Нурра. Именно там я увидел глиф, что теперь у меня на лбу. Благодаря ему мои техники стали сильнее и появилась ещё одна. Почему‑то мне крайне не хотелось с ним расставаться.

На прилавки появились ядра, что уже лежали на тряпочке.

– Тринадцать зелёных, пятнадцать серых, – подытожил он, глядя на кучку. – Ядрами заберёшь? Или всё‑таки пришёл покупать?

– Тай‑ник. – вышло у меня как‑то сухо. – Мес‑то?

Сандзо перевёл взгляд на мешок из которого я доставал вещи.

– Наконец‑то разумная просьба.

Он спрыгнул с табурета, обошёл меня по кругу, разглядывая, будто снимал мерку. Ноги его в мягкой обуви шли по каменному полу без единого звука, и это молчание шагов у человека без источника цепляло сильнее всего прочего.

– Гляди, мальчик. Что делает вор, когда крадёт у тебя? – Он остановился за спиной. – Он не ищет, где ты держишь дорогое. Мешок. Пояс. Подкладку. Голенище. Он знает все места, потому что все прячут в одних и тех же местах. Оттого воры сыты, а ты сейчас сидишь у меня с котомкой на коленях, как деревенский с последней курицей.

Он обошёл меня и очутился спереди.

– А теперь представь дверь, которой нет ни на теле, ни в мешке, ни в стене. Она есть, но лежит там, куда рука вора не дотянется, даже если он снимет с тебя кожу. Не сундук и не комната, которую взломают. Не кольцо, которое срежут вместе с пальцем. Это уникальная метка на теле. Маленькая дверь туда, где для остальных пусто. Схрон беглеца.

– По‑че‑му бег‑ле‑ца?

– Честные люди покупают дома и сундуки. Беглецы покупают то, что уносят вместе с кожей. – Он остановился передо мной. – Влезет в него, как в большой дорожный сундук. Ядра, железо, бумага, тряпьё и немного оружия. Вес не давит на плечи. Никто не украдёт во сне. Достаёшь одной мыслью. Живое не класть, воду не лить, зверя не прятать. И источник держи хоть на каплю живым, иначе дверь не откроется. Всё, что у тебя в этом мешке, войдёт, и место останется под новые неприятности. А они у тебя, я вижу, плодятся хорошо.

Всё это я уже видел наперёд. Не спать на мешке и не таскать его постоянно с собой. Не вздрагивать от мысли об обыске. За последнее время я привлёк слишком много внимания. Мне нужна вещь, схрон, в которую можно спрятать свои вещи. Тоже копьё… сейчас бы оно было у меня под рукой.

– Най‑дут? – выдавил я.

– Смотря кто…. – Сандзо снова забрался на табурет. – Узел найдёт при хорошем осмотре. Сердцевина, разбери её любопытство, отыщет всё, вплоть до того, что ты ел утром.

– Зна‑чит, не иде‑аль‑но.

– Идеальные вещи не продаются, а создаются самостоятельно и крайне дорого, уж поверь мне. – Он повёл сухой ладонью. – Если Узел не будет знать, где искать, то ему будет сложно, потому что метку можно поставить куда угодно.

Он выразительно глянул мне ниже спины.

Я поморщился. Перебрал сам, быстро. Грудь? Легко обнаружить, как и руки. Ещё один «осмотр» у Соры и она найдёт. Вдруг кому расскажет?

– Её ви… д‑но? – слова дались плохо.

– Нет, – улыбнулся Санзо.

– Пра‑вая щи‑ко‑лот‑ка, – произнёс я. – Под са‑по‑гом.

– Умно. – Сандзо кивнул. – Сапоги при обыске снимают позже, чем гордость. Да и кто будет искать метку Беглеца у такого как ты? Только без обид мальчик…

– Сколь‑ко? – кивнул я на его руки.

Сандзо тяжело вздохнул, будто я попросил его вырвать себе зуб. Из пустоты в его пальцах возник узкий металлический стержень с круглым диском на конце. Он повертел его, вгляделся в знаки на ободе, поцокал языком. Стержень исчез.

– Зарядов почти не осталось. Последний. – Он повернул предмет к лампе. – А в Клине за такую метку режут друг друга. Спрос, мальчик, спрос. И установить надо, и научить, чтоб ты себе руку в этой двери не оставил. – Он поднял на меня оба глаза. – Для тебя… Как для друга моего друга. И за твой шумный, очень шумный товар. Четырнадцать зелёных.

Произнёс он это так, будто отдавал последнее, что нажил.

Считал я быстро. Тринадцать зелёных за вещи, пять серых, свои два зелёных, и ещё горсть серых. Пятнадцать зелёных и пусть пятнадцать серых. Отдать четырнадцать за метку? Тогда у меня останется одно зелёное, горсть серых да особое ядро, что продать нельзя.

Четырнадцать… Почти хватает на основной курс. Без него путь Равновесия для меня закончится и это когда меня уже ждут за дверью. Придётся заработать все двадцать с нуля и за три недели. Не известно где и как.