Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 238

– Вот нравится мне такие ученики, – пробубнила женщина себе под нос. – Ни звука не издаётся, знает как лежать, когда подставлять раненое место и переворачиваться.

Улыбнулся, с её уст это почти похвала. Мейна возникла сбоку с миской, от которой шёл серый пар. Молодая, с косой, сбитой на затылок не так туго и строго, как у старшей. Она поставила миску у моего изголовья, и на миг задержалась, глядя мне в лицо. Она как‑то странно на меня посмотрела, не как обычно на раны и повреждения, а будто на мой… источник?

– Какой уже день подряд? – спросила Мейна негромко. – Ты вообще собираешься отдыхать?

Ничего не ответил. Говорить значило шевельнуть нёбо, а нёбо после утреннего круга горело так, что каждое слово стоило бы дороже, чем оно того стоило. Только качнул головой, коротко, чтобы отвязалась.

Она ещё пульсацию смотрела на меня, чуть склонив голову, будто хотела спросить ещё что‑то. Потом отвела глаза и принялась разводить отвар. Но я успел заметить, как её пальцы на миг замерли над моей грудью и она тут же убрала руку, словно обожглась о чужое тепло.

Мало ли что мерещится молодой целительнице. Сорра положила мне на грудь последнюю печать, самую тяжёлую, и та растеклась под рёбрами глубоким теплом.

– С рёбрами до утра всё будет в порядке, – сказала она, вытирая руки о фартук. – Ладонь перевяжу. А нёбо, – она глянула на меня почти с досадой, – нёбо не лечится ничем, кроме времени и отсутствием глупости, которую ты в него загнал. Молчи. Не жуй твёрдого. И перестань уже ходить сюда как на службу.

Лежал под серым паром, глядя в тёмный, закопчённый потолок, и перебирал в голове то, как я вообще угодил сюда в первый раз.

В тот день, когда я вышел от Севры, в лечебную меня привёл не Бранн и не Карн, даже не ребята. Тут это моё личное «достижение»… Учительница велела напитать глифы тонкой силой. Ровно, чуть‑чуть, самой малой мерой, чтобы знаки плотнее сели в свежие гнёзда и притёрлись.

Я вышел из здания и добрался до угла двора, опустился спиной к холодной стене, вытянул гудящие ноги и решил не растягивать муку, что как я потом понял, оказалось ошибкой.

Три гнезда горели во мне тремя отдельными кострами. Питать их по одному и весь день… уже не мог. Трижды вытерпеть ещё более сильную боль? Если жечь, так сразу всё и покончить с этим.

Потянулся из Ростка и толкнул энергию во все три гнезда одновременно. Очень быстро я понял, отчего Севра сказала «тонкой».

Три костра вспыхнули во мне разом и слились в один сплошной пожар. Мир качнулся, побелел по краям, и последнее, что осталось в памяти, это как я заваливаюсь щекой на камень, а холодный двор уплывает куда‑то вбок и вниз.

Очнулся уже здесь, под печатями Сорры, с тремя гнёздами, что ныли ровным, устоявшимся жаром. В голове мутило, во рту стоял вкус крови, а язык распух так, что едва помещался за зубами.

Но своего я добился. Глифы зацепились. Криво, жадно, злобно, но сели в гнёзда и не сорвались обратно.

Севра не соврала ни в едином слове. Ни в том, что будет больно. Ни в том, что глифы в холодных гнёздах лягут криво и будут жрать вдвое против положенного. Она ошиблась только в одном. Я не остановлюсь на том как должно быть.

Дальше потянулась неделя закрепления новых техник. Полдня Бранн, а остальное время – Карн. И между ними узкий зазор, чтобы доползти до лечебной и обратно, да проглотить миску каши, если нёбо позволяло.

Бранн показал себя немного с другой стороны. В отличие от Севры, младший учитель использовал крайне понятную и эффективную методику закрепления новых знаний и навыков. Он отвечал за оружие, за удар, за меру силы, вбитую в ученика не через голову, а боль. В руках у него всегда была короткая тёмная палка, которую он пускал в ход постоянно.

Тавр переливал силу в Короткую Черту, гнал вдвое против нужного, красуясь скоростью, и палка коротко била его по рукам, пока он не ронял меч. Сарн, наоборот, давал мало, боялся выложиться, техника срывалась впустую, и палка находила его голову. Варис слишком долго думал, выбирая меру, взвешивал, прикидывал, и Бранн просто выбивал у него оружие из руки прежде, чем тот успевал решить. А потом он складывался пополам от удара в живот.

– В бою не думают, – повторял Бранн. – В бою уже знают. Думать надо было раньше, до того как решили использовать технику.

На четвёртый день он развёл нас по трое и стравил, трое на трое, с оружием и техниками разом. И тогда я впервые понял на своей шкуре, что Корень Равновесия может не спасти, а убить. Пустил его на пульсацию дольше нужного, врос в землю почти намертво, а Тавр с Одром зашли с боков, и я стоял, приклеенный к месту, глядя, как ко мне идут два деревянных меча, и не мог сдвинуться. Успел поднять руку, но не успел уйти.

– Вот, – прорычал Бранн, когда я поднялся с плит, держась за отбитый бок. – Запомнил? Корень держит и тебя тоже.

Короткая Черта вышла у меня на третий день, но не чисто и не красиво. Рука рванулась быстрее, чем я успел ей приказать, деревянный меч ушёл вперёд коротким злым тычком, а следом всё запястье взорвалось болью, будто в него снова загнали тот раскалённый гвоздь и провернули.

Бранн глянул и хмыкнул.

– Поздравляю. Теперь повтори это так, чтобы не корчиться при этом от боли. У нас нет лишнего месяца, чтобы ты привыкал.

На четвёртый день Бранн велел нам держать удар Покровом. Мы вытянулись в ряд, он шёл вдоль, бил палкой, а мы должны были встретить удар тонкой плёнкой под кожей и не поморщиться. Тавр встретил. Варис встретил. Дошло до меня, я потянул Покров, но сила ушла в нёбо, оно полыхнуло, я на пульсацию опоздал. Учитель хоть использовал технику, но чуть ослабленную. Его палка легла мне на макушку. Вспышка света перед глазами и кровь.

– Позор, – обронил Бранн, не останавливаясь. – Даже он держит, а ты нет. Гнёзда у тебя лучше, чем у всех тут, а толку с них, как с дырявого ведра.

Вытер кровь рукавом. Кто‑то в строю коротко хохотнул. Оборачиваться и глядеть, кто именно, я не потрудился. Какая разница? Со стороны я и был дырявым ведром, ходячим позором класса, лучшие гнёзда впустую. Пусть смеются, но это только пока…

Карн тоже стал более требовательным… Худой, жилистый, с длинным прямым носом и тонким шрамом от уха к подбородку, он двигался по двору так, что глаз не поспевал за ним. Только что стоял слева, у столба, и вот его там уже нет, а его костлявый локоть у тебя под рёбрами, а сам он дышит тебе в затылок.

Своё новое обучение он назвал боевой практикой и выживанием. И учил не технике в пустом воздухе, а технике под чужим коленом, в пыли, когда тебя валят, когда держат и вбивают лицом в камень.

Он ставил нас парами и заставлял бить не по мишени, а по живому, отбиваясь, падая, поднимаясь и падая снова.

– Да, что ж ты такой тупоголовый? Зачем ты активируешь Корень раньше времени? – говорил он, роняя Тавра на плиты одним коротким движением бедра. – Ты уже бы умер, если бы это был враг.

– Я… – промямлил сын дружины, и отвёл взгляд в сторону.

– Покров не держи всё время, – объяснял он, выкручивая Сарну руку так, что тот шипел. – Он тебе не одеяло, чтобы кутаться. Он спичка. Чиркнул в нужный миг, и всё. Держишь дольше, жжёшь себя.

– Короткую Черту не путай с обычным ударом, – советовал он Варису, легко уходя из‑под его выпада в ту самую слепую зону, куда глаз не тянется. – Ударил бы кулаком, сберёг бы источник. Техника не для того, чтобы ею хвастать.

– Тяжёлую Черту без опоры не используй, – говорил он, подсекая Бренну под колено так, что она охнула. – Ударишь без Корня, сама за своим ударом и полетишь.

Это я запомнил особо. Не потому, что собирался бить Тяжёлой Чертой как все. В его словах и в этой связке удара и опоры, лежало то самое, к чему я по ночам подбирался с другого края.

Меня он «учил» чаще остальных. Потому что у меня всё выходило паршиво. Учитель запомнил мои успехи до этого и сейчас отказывался принимать провалы. Мой отклик запаздывал, источник проседал, и он это видел лучше меня самого.