Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 203

А затем появилось тепло. Оно оказалось совсем не таким мягким, как от школьной. Это было густое и обжигающее чувство, словно в желудок влили горячий металл вперемешку с горькими травами. Тепло пошло к источнику не сразу. Сначала оно расползлось по животу и забралось под ребра, словно вода, которая ищет выход из дырявой бочки.

В прошлый раз я просто лежал на холодном камне и позволял силе делать все, что ей вздумается. Тогда она согрела мертвое Зерно и вернула ему пульсацию, но до Ростка так и не добралась. В этот раз все шло иначе.

Взял поток вниманием. Ощущение было такое, словно в кулаках у меня сразу несколько мокрых верёвок, и каждая рвётся в свою сторону. Одна к дуге, ещё одна вниз, в пустоту под Зерном. Одна к звериным знакам, а другая к источнику. Удержать все разом не выходило, пальцы внимания соскальзывали, и сила утекала между ними.

Чем крепче я сжимал, тем злее она вырывалась. Энергия дёргалась, билась, искала, куда бы провалиться, лишь бы не туда, куда я её гнал. В итоге часть провалилась вниз, под Зерно, туда, где в норе Лаэрса раскрылась дыра без дна. И там сделалось тепло. Нет! Нет! Не сюда, но пустота приняла чужую силу и вздохнула. Я ощутил это нутром.

Зубы свело до хруста. Я потянул поток обратно, наверх, выдирая его из дыры по нитке, и пустота нехотя отпустила. Лоб взмок. Дышал я через нос, мелко, чтобы койка не скрипнула и Варис на соседней не очнулся.

Кольца на лбу провернулись. Дуга натянулась струной. Звериные знаки отозвались разом. Непробиваемость – холодом, а режущий – злым жаром. Они тянули свои доли, как голодные шмыги, своровавшие кусок мяса.

Вот только в этот раз, я не позволю ничему забрать то, что нужно для Зерна. Давил разлетевшуюся во мне энергию вниманием и направлял в источник. И стоило её оказаться рядом, как он жадно её втягивал в себя. Пульсации шли за одной, пока не произошёл срыв на третьей.

Сбой проваливался глубже обычного. Дёрнул вмятину, и часть прорыва ушла в неё. Новая попытка. Раз. Два. На третьем всё сыпалось, и приходилось собирать заново, по нитке, по капле, сквозь жар, который поднимался уже не из желудка, а из самой груди.

И тут началось кое‑что новое. Каждый раз, как сила доходила до третьей пульсации, вмятига разваливала её на части, и она уходила в пустоту, в дугу, в знаки… куда угодно, только не в источник. Я ловил эту половину и тащил обратно. Пот заливал лицо. Рубаха под спиной промокла насквозь.

Боль выросла такая, что в глазах потемнело ещё сильнее, хоть я итак держал их закрытыми. И тут вмятина на зерне начала расти. Сколько это длилось, я не знал. В лечебной комнате стояла всё та же ночь, дыхание ребят шло ровно, а у меня внутри время сбилось в один сплошной горячий ком.

На десятом заходе, может, на двадцатом, я перестал делать новые попытки одного и того же и попробовал иначе. Провести энергию мимо вмятины, хоть она и забирала часть. Дыхание перехватило, кажется, что я потерял сознание.

И тут Зерно треснуло…

По той самой вмятине, которую я ненавидел месяцами. Из трещины что‑то пробилось. Плотный шарик, которым моё Зерно было всё это время… Вдруг раскрылся и развернулся. Из неё пророс первый стебель. Источник раздался вширь и вглубь разом.

Вокруг проступили пустоты и тёмные места, которых раньше не было. Стебель пророс ещё сильнее. Я едва понял, что это и есть он, тот самый прорыв, ради которого учащиеся Великих Школ глотают по две пилюли под рукой наставника.

Вот только мой источник раскрылся, но не до конца и не ровно. Вышло криво, по той стороне, где мешала вмятина. Половина прорастала чисто, половина словно смялась. Мысли путались, я прикусил уже язык. Рот наполнился кровью.

Сделал глубокий вдох и надавил, что было силы на вмятину, желая от неё избавится и помочь прорасти Зерну правильно. Что‑то «заскрипело» внутри меня. Боль была такой, что я просто перестал чувствовать тело.

Другая часть Ростка наконец‑то вылезла наружу. Вмятину на Зерне расплющило и она стала больше. Жгла она теперь не привычным дёрганьем, а ровно и глубоко, будто к старой ране приложили раскалённое железо и держат, и держат, не отнимая.

Вот этого я не ждал. Я прорвался на новую стадию, а вместе с ней выросла и угроза. Метка, которую Вирг оставил мне перед смертью, та, по которой Лаэрс нашёл меня, теперь стала больше.

Под нос потекло тёплое. Я провёл тыльной стороной ладони, размазал. По правой щеке тоже ползло, и не сразу до меня дошло, что это из глаз. Соль на губе, красная муть в зрении, и весь мир на пульсацию утонул в этой дрожащей пелене.

Я едва не провалился в темноту. Удержался на самом краю, вцепившись вниманием в источник. В ушах стоял ровный высокий звон, на корне языка осел тот же горький налёт, что и после Железного Сна. Я лежал насквозь мокрый, чувствуя, как сердце колотится под рёбрами, и как Росток гудит во мне непривычной плотностью.

Прорвался! Сам! У меня получилось на краденой сектантской дряни, ночью, в лечебной комнате. Я бы закричал, но остановил себя. Потом, потом порадуюсь.

Спрятать. Сейчас.

Койка рядом скрипнула.

– Рейланд?

Голос Вариса, тихий и сонный. Я как раз тянул сектантский знак вниз, под источник, вдавливая свежий, ещё не привыкший к себе Росток обратно в тень. Поднять веки до конца не выходило, кровь в правом глазу застилала половину.

Тень над соседней койкой приподнялась на локте.

– У тебя кровь. – Пауза. – Из глаз.

Язык ворочался тяжело. Я облизал солёную губу и выдавил:

– Всё в порядке…

Варис не лёг сразу. Я держал лицо пустым, насколько мог это сделать, и слушал, как он думает. Источник к этому мигу уже потускнел, ужатый под знаком. Печати Сорры на моей голове могли дать любую дрянь: кровь, муть, дурноту, что угодно. Надеюсь, что он так подумает.

– Ты уверен? – спросили меня. – Давай я позову кого‑то.

– Нет, – прошипел я в ответ. – Не нужно, это печать Сорры.

– Я не слышал, чтобы от лечения… становилось хуже.

– Спи.

Варис ещё какое‑то время пялился на меня, а потом опустился обратно на спину и его дыхание успокоилось. Больше всего я переживал сейчас из‑за Одра. Вдруг он что‑то почувствовал или увидел? А если расскажет? Слушал, вроде никто не шелохнулся.

Дождался, пока дыхание Вариса уйдёт в настоящий сон. Сектантская техника развеялась. Только тогда позволил себе выдохнуть до конца. Боль и всё, что было во время прорыва ушло на второй план. Проглотил и улыбнулся.

– У меня получилось… – произнёс я без звука, одними губами.

Сектантская техника работала, Варис ничего не почувствовал, хотя я не уверен, что он вообще в этом силён. Может быть, придумать её название? Потом. Пора осмотреть, то что во мне проросло.

Сосредоточился. Источник раздался: шире, глубже и плотнее. Энергия неба, которую я весь месяц цедил через кожу по крупице, входила теперь легче, словно ход в трубе печки расчистили. Тело тоже отозвалось как‑то иначе. Рёбра справа всё ещё ныли, но боль вокруг них собиралась в один комок, а не растекалась по всему боку. Онемевшая рука потеплела от локтя до кисти. Печать Сорры на виске грела ровнее, быстрее, и кровь из носа унялась сама.

Росток не лечил, но давал телу больше силы чинить себя самому.

А ещё мир раздался вглубь. Источники людей вокруг меня проступили яснее. Тавр на соседней койке тлел ровным тяжёлым теплом. Варис тоньше, собраннее. Одр по‑прежнему ускользал, будто его и не было, но теперь даже это «не было» я различал чётче.

Печати Сорры на чужих телах мерцали слабыми точками. За стеной угадывался ещё кто‑то, смутно, не разобрать. А за всем этим, за стенами школы, тяжёлым ровным фоном лежала городская энергия неба.

Раньше, Зерном, я ловил чужой источник, только если человек был рядом или нарочно давил, как делал это Эрхард, когда хотел мою пилюлю. Теперь мир сам подавал голос, негромко, но отовсюду. От этого на пульсацию закружилась голова, будто я вынырнул из глубокой воды и слишком резко вдохнул.

Росток… Я его вижу, чувствую. Зерно раздалось в две стороны и из него появились энергетические стебельки. Только сейчас заметил, что один шёл вверх, а другой вниз, так и должно быть? Не знаю. Наблюдал за изменения внутри меня какое‑то время.