Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 198
Тяжесть легла мне в предплечье, по той же руке, что уже немела. Дерево встретило кость глухо, без звонкости, и пальцы у меня раскрылись сами. Меч ушёл из правой ладони, перевернулся в воздухе. Я поймал его левой, у самой рукояти, неудобно, не своим хватом.
Левой я дрался хуже. Зато Гирт этого не ждал. Он шагнул в ту сторону, где у меня только что была пустая, выбитая рука, и встретил меч там, где его не должно быть. Дерево чиркнуло ему по уху, содрало кожу. Мелочь. Но этим я выгадал себе ещё на несколько пульсаций.
А потом он вложил всё разом. Ударил мне в бок. Рёбра отозвались тупым щелчком, и дыхание сорвалось, воздух застрял где‑то под горлом. Рывок ударил в голову, я ушёл не до конца, бровь рассекло, и кровь полилась в глаз, заливая половину поля красным.
Опора держала его в центре, и он давил, давил, не давая мне отыграть расстояние, которого у меня и так не было. Левая кисть онемела следом за правой, и меч в ней держался на одних сухожилиях.
Колено у меня подломилось, я осел на него, упёрся ладонью в утоптанную землю. Лордан не остановил. Уже думал ударить несколько раз по земле, но что‑то внутри меня остановило.
Гирт ухватил меня за ворот и потянул вверх, ставя на ноги. Тут же вспомнил рассказ Нолла, вот только теперь это было со мной.
– Сухой Лист должен ломаться, – прошипел он тихо, чтобы слышал только я.
Кровь во рту стояла солёная, густая, и я сплюнул её ему под ноги, в ту самую вдавленную тёмным кольцом пыль. Растянул губы.
– Тогда дави сильнее.
Его перекосило, и в этой судороге я выгадал себе ещё полпульсации, потому что злость крадёт у человека чуточку расчёта. Полпульсации мне ничего не дали. Ноги уже не держали.
До этого Синара не подавала голоса. Теперь, когда Гирт схватил меня, она заговорила. Скучающе, через губу.
– Гирт!
Он услышал сразу, как собака хозяина, и плечи у него подобрались.
– Не тяни.
Пауза.
– Добей.
Синара Вельт… Гирт переменился. Подчинился ей мгновенно, всем телом. Отступил на полшага назад, чтобы вложиться целиком, без остатка. Меня он отпустил, и я попятился назад. Искал решение и заставлял себя двигаться. Рваный шаг был мне не по силам. Нет опоры, а сбой на третьей пульсации рвал ритм надвое, проваливался глубже обычного и дёргал вмятину так, что в глазах темнело по краям.
Считал за долю пульсации, как считал когда‑то варианты в ночных руинах, когда сверху шёл зверь, а ноги уже не несли. Уйти влево – не успею. Упасть – достанет в падении, он только того и ждёт. Поднять руку под удар – сломает руку и голову разом. Непробиваемость – Эстер, риск, да и не соберу за оставшийся миг. Звериный Срез – источник на самом дне, и запрещён. Сдаться голосом – не успею выговорить, горло забито кровью, а ладонью по земле не дотянусь вовремя. Ещё и судья не отвернулся. Теперь понятно, почему когда убили одного из Листьев никто не вмешался.
Гирт поднял меч. Мутная полоса прошла вдоль дерева, и это была уже не учебная деревяшка. Дубина, что раскроит череп с одного удара.
Я видел всё разом, как видишь в тот растянутый миг, когда время густеет. Его плечо, собранное под рывок. Вспышку жилы у самого сустава. Тяжесть, оседающую на лезвии. Вдавленную тёмным кольцом пыль под его ступнями. Лицо Синары за его спиной, ровное, скучающее. Судью, который не шевельнулся.
Меч шёл в голову.
Мир сузился до одной линии – от его кисти к моему виску.
Поднять руку под удар я не успевал. Пустые пальцы сами ушли под рукав, нащупали красно‑бурую верёвку. Узел. Прижал узел двумя пальцами и толкнул в него остаток силы.
Надеюсь ты не обманул меня, Эрхард.
Глава 12
Боль пришла раньше зрения. Она лежала в голове ровной горячей нитью. Так обычно бывает после того как Сорра что‑то сделает, чтобы человек не выл от удара. Каждый вдох поднимал рёбра справа, и где‑то под ними коротко щёлкало, будто внутри переставляли мелкие косточки одну к другой. Бровь стянуло коркой. Во рту держался солёный налёт.
Веки не хотели расходиться. Разлепил их немного через сухую резь, и над собой кое‑как разглядел знакомый потолок. Серый камень, тёмные балки, на одной из них старая зарубка, которую запомнил ещё в первый раз, когда меня сюда притащили после драки.
Лечебная комната. Жив.
Эта мысль легла спокойно, без радости. Закрыл глаза и выдохнул. Левая рука онемела от локтя, пальцы слушались плохо. Повёл ими, предплечья отозвалось глухо. Не сломано. Тупая тяжесть в плече.
Рука сама ушла к виску. Пальцами нащупал полоску спёкшейся ткани, а под ней чужая энергия, что давала тепло. Печать Сорры. Удар Гирта должен был раскроить мне череп.
Пальцы сползли ниже, к запястью, под рукав. Красно‑бурой верёвки там не было. На месте, где она лежала, осталась только тонкая полоса примятой кожи. Узел Эрхарда перегорел. Принял один удар на ступень выше моей и рассыпался, как и обещал караванщик.
Прокрутил тот миг заново. Меч шёл в висок. Пустые пальцы под рукавом. Узел между двумя ногтями. Толчок силы внутрь. И темнота, в которой я не успел даже испугаться по‑настоящему.
Лежал и собирал бой по кускам, как делал это с ловушкой в которую угодил Золтан. Я не жалею, что вышел. Сарн вернул трактат и я закрыл вопрос с тем, что он подсмотрел в моём мешке. Гирт всё равно добрался бы до меня. Теперь я знаю чего от него ждать и к чему готовится.
Против Ростка первой ступени, с техниками, без моих звериных глифов – я мертвец. Это не страх говорил, а тело, которому переломали половину рёбер за одну дуэль. Школьные техники обернулись не пустышкой. Опора держала Гирта в земле, шкура глушила мои удары, рывок ломал расстояние, тяжесть садилась на дерево и превращала учебный меч в дубину. И всё это он вязал. Признавать это было противно, но я признал. Я совершил большую ошибку, ожидая, что он тупоголовый.
Пилюлю, которую я со скрипом отдал Эрхарду у ночного костра… она меня и вытащила. Не напрямую, а через узел, который я получил в обмен.
Если бы я не заметил Эстера за краем поля… раскрыл бы свои звериные техники. Даже выиграй я тот бой, уверен, всё стало бы хуже. Поломанное тело с одной стороны и сокрытый секрет с другой.
В мой список, где были когда‑то Эир, Тарим и Золтан, легли ещё двое. Гирт, который держал меня за ворот и шипел в самое ухо, что сухой лист должен ломаться. И Синара Вельт… Её белые перчатки без единого пятна. Серебряная нить в косе, ловящая свет. И ровное, скучающее, через губу: «добей». Они вписаны рядом с Сейной и одноглазым Скальцем.
Сквозь тяжелый мрак я услышал голоса. Сначала слова сливались, будто звучали из‑под воды. Потом один голос стал яснее. Знакомый тон человека, который всегда договаривает мысль до конца, даже если его никто не слушает.
Варис?
Я с трудом снова открыл глаза и повернул голову. В палате было тускло из‑за узкого окна под потолком, но в этом сером свете я смог их рассмотреть. Всех троих.
Тавр сидел на соседней кровати, заваливаясь влево, потому что правый бок явно не давал ему сидеть ровно. Челюсть перевязана, одна стопа в деревянной колодке, через бровь шёл свежий, ещё розовый по краям рубец. Варис пристроился на краю своей койки, его шея была плотно перебинтована до самого подбородка. Одр лежал рядом, а от уха по шее у него шел темный неровный шов. Ещё рука почему‑то висела как плеть.
Внутри вдруг появилось странное теплое чувство, которому я раньше не давал названия. От него грудь сдавило даже сильнее, чем от сломанных ребер.
Я попытался то ли заговорить, то ли улыбнуться. Сухая корка на губе лопнула, и по подбородку потекла теплая капля крови.
– Ну наконец‑то ты пришёл в себя, – выдал Тавр, и голос у него вышел сиплый, придушенный повязкой. – А то мы уже думали, всё конец. Теперь наша команда снова в сборе и даже выглядит почти одинаково.
Он сказал это так, будто мы не валялись на койках Белой палаты, переломанные, а сидели вечером в своей комнате после тренировки. И от этой его привычной громкости у меня в груди отпустило.