Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 169

В груди стянуло коротко и зло. Какой‑то Морт пропустил под свою ответственность, и больше никакого Морта рядом не будет. Получалось, что я сижу в чужом караване, везущем чужой груз непонятно куда, и даже если справлюсь и вернусь живым к воротам – упрусь в них. С заработанными вкладами в кармане и без права войти.

Поднял с земли камешек, повертел в пальцах, бросил. Думать об этом сейчас – пустое. До ворот ещё семь дней дороги. Сначала задание. Бумага – это проблема того Рейланда, который доберётся обратно к стенам. Стиснул зубы и заставил мысль улечься обратно, туда, где у меня лежало всё, до чего пока нельзя дотянуться.

– Эй, белый! – окликнули от повозок.

Поднялся и пошёл назад. Окликнул меня тот, что помоложе. Арт. Имени мне его никто не называл, но Гарек пару раз бросил его в разговоре, и я запомнил. Лет двадцать с небольшим, жилистый, с короткими руками и широкими, в трещинах и мозолях ладонями

– Раз уж ты школу изображаешь, – выдал Арт, и в углу рта у него уже сидела ухмылка, – иди покажи, как с гаром обращаться умеешь. Вон, у второго сбилась в жгут. Расчеши. Гребень у возчика возьми. Встанешь у самой шеи.

Гарек у бочки с водой повернул голову, но не сказал ничего. Стоял, прислонившись плечом к борту, и смотрел. Я взял у возчика тяжёлый деревянный гребень с редкими железными зубьями и пошёл ко второму гару. За всю свою жизнь в деревне я не видел зверя, которого человек запряг бы вместо того, чтобы убить.

Кое‑чему я научился в руинах – читать зверей. Подходя, я уже смотрел не на гриву, а на остальное. Ухо у гара ушло назад и прижалось к черепу. Хвост, что до этого лениво обмахивал бок, стал жёстче и приподнялся. Ноздри на широкой морде раздулись. Передняя левая лапа чуть сместилась вперёд и в сторону, перенося вес. Глаз не злой – тёмный, спокойный сверху, но под этим спокойствием уже собралось то, что собирается у зверя за миг до движения.

Арт сказал встать у самой шеи. Я успел сделать вид, что подношу гребень. Гар мотнул шеей, а потом сделал резкий рывок вбок. Грязный жгут гривы вместе с твёрдой костью на лбу прошёл там, где у меня была грудь. Рваный шаг вспыхнул сам, за половину пульсации до того, как зверь решил бить. Сместился на полшага в сторону, пропуская голову мимо себя, чувствуя, как мазнуло по рубахе жёстким волосом и пахнуло тёплым звериным духом.

За спиной кто‑то заржал. Смех был короткий и тут же подсел, не дойдя до конца, потому что я никуда не улетел.

Не оборачиваясь, я обошёл гара с другой стороны. Встал так, чтобы голова его теперь шла от меня. Положил левую ладонь на тёплую шкуру под гривой, на безопасной линии, там, где зверю меня не достать ни головой, ни лапой. И принялся разбирать жгут гребнем. Гар повёл ухом, фыркнул, но второй раз бить не стал. Грива шла тяжело, в ней застряли какая‑то трава и засохшая грязь. Я вычёсывал её слой за слоем, как когда‑то скрёб камень в загонах.

Закончив, вернул гребень возчику.

– Он должен был в канаву улететь, – выдал Арт.

– Должен был, – отозвался Гарек от бочки. – Не улетел.

Дрок ничего не сказал. Он стоял у первой повозки, опершись на короткое топорище, и смотрел на меня светлыми, ничего не выдающими глазами, а потом отвернулся.

Решили меня проверить и посмеяться над тем как меня накажет зверь? Слова за моей спиной стихли не сразу, но стал другим. Не дружелюбным, а короче. Меня не приняли. Не после одного уклонения и вычесанной гривы, но пустым местом я быть перестал. Краем глаза я поймал, как Арт перестал ухмыляться.

Когда снова тронулись, я сел на своё место с краю и начал учиться чувствовать людей вокруг. Я все эти месяцы подсматривал за Эстером и пытался повторить, то как он чувствует источники других людей. Не скажу, что вышло, но ловить чужую пульсацию на расстоянии я могу. Но одно дело чувствовать соседа по подстилке, и совсем другое – людей, которые сильнее тебя на целую стадию и каждый по‑своему.

Арт сидел через борт от меня, переговаривался с возчиком, и его источник я ловил легче всего. Давление шло в грудь, ровное, лёгкое, как ладонь, которую кладут на плечо без нажима. Зерно моё на него отзывалось, но не сжималось. Кожа молчала. Сбой на четвёртой пульсации шёл почти как обычно, разве что чуть глубже. Сравнил с тем, что чувствовал раньше, и запомнил. Росток. Низкая ступень.

Гарек залез на гара и чуть отстал, чтобы проверить ремни на грузе. Когда он был рядом, и давление сменилось. Если от Арта оно растекалось по груди, то от Гарека собиралось в тугой круг, и моё Зерно с ним хотело притихнуть, как зверёк, который услышал, что наверху ходит кто‑то крупнее. Вмятина от Вирга отозвалась слабым нытьём. Дыхание само укоротилось. Тело, помимо моей воли, чуть подобралось, как перед ударом. Выше Арта. Заметно выше.

Дрок тоже проехал вдоль каравана к хвосту, проверяя задние повозки, и за моей спиной Зерно замолкло совсем. Давление ложилось плотным, тяжёлым камнем, и сбой на четвёртой пульсации под ним проваливался глубже.

А потом возле третьей повозки остановился Эрхард. Давление у Дрока было тяжёлым. У Эрхарда – глубже.

Я вспомнил Брена у городских ворот, как тот выпустил свою ауру, чтобы напугать меня. Тогда мне казалось, сильнее некуда. Теперь, рядом с Эрхардом, аура Брена вспоминалась криком мальчишки рядом с молчанием взрослого.

Эрхард отвёл взгляд и поехал дальше, не заметив, что у меня под рёбрами всё свело. Запомнил.

– Чего на людей косишься? – раздалось рядом.

Гарек снова сидел через борт, жевал что‑то сухое и смотрел на меня сбоку.

– Пытаюсь понять, кто насколько силён, – ответил я честно.

– Вон оно что… – он не удивился. – И что понял?

– Арт слабее тебя. Ты слабее Дрока. – Помолчал, прислушиваясь к тому, что осело в теле. – Эрхард… не как вы.

Гарек перестал жевать.

– Не как мы?

– От вас давит в грудь. У него – ниже. Будто источник сам замолкает, ещё до того, как успеваешь подумать.

Он посмотрел на меня дольше обычного. В этом взгляде впервые за день не было ни насмешки, ни «сопляка».

– Вот это, – прожевал он, – ты удивил… Можешь чувствовать чужие источники и ещё их различать. Редкий навык, которому обычно учат в школах, но ты же всего белая накидка. Неужели уже стал любимчиком кого‑то?

– Я из руин, – пожал плечами. – Многому учился сам, слушал, смотрел и запоминал.

– Самоучка выходит? – поднял брови Гарек. – Неплохо для такого парня как ты.

Кивнул, принимая эту почти похвалу.

– Арт – свежий Росток. Вторая ступень. Я – пятая. Дрок – девятая, почти Узел, только до него ему ещё расти и расти. – Он замолчал. – А Эрхард – Узел. Первой ступени, но Узел.

Я укладывал всё это в голове. Не цифры. Цифры сами по себе мне ничего не говорили. Я запоминал ощущения рядом с цифрами. Вторая ступень – лёгкое давление в грудь. Пятая – плотный круг. Девятая – зерно само притихает. Узел – глубже источника, под самое дно.

– Только запомни две вещи, – добавил Гарек, снова начав жевать. – Первое. При Эрхарде слово «Узел» вслух не говори. И вообще поменьше показывай, что сам всё понял. Узлы не любят, когда их считают. Особенно когда их считает белая накидка с копьём.

– А второе? – поинтересовался я.

– А второе… Ступень это не всё. – Он сплюнул что‑то в сторону. – Дурак на девятой может сдохнуть от ножа в темноте, потому что зазнался и перестал слушать. А умный на пятой переживёт того, кто сильнее. Я вот пятая. И всех дураков на девятой, что я знал, давно нет.

Кивнул. Это я уже знал и сам. Дальше я просто смотрел. Караван не шёл, а работал, и чем дольше я сидел и смотрел, тем яснее это становилось.

Возчики не болтали между собой. Они смотрели на колёса, на гаров, на колею впереди, и если у кого‑то рука уходила к ремню, то не лениво, а потому что ремень начал тереть не там. Охранники не сидели на местах кучей. Они перемещались на гарах по длине каравана, и время от времени менялись. Без слов, по одному короткому свистку или движению ладони от первой повозки. Свистки были разные. Один длинный – всё ровно. Два коротких – внимание назад. Я не знал всех, но начал собирать их в голове.