Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 144

Количество людей, что выходили против в меня только росло. От двух к четверым. В первый раз меня свалили за три пульсации. На четвёртый день – за шесть. На седьмой – я успел ткнуть одного локтем в горло, выбить второму колено сбоку и упасть только под третьим, который зашёл сзади. Карн поднял руку и сказал, не глядя:

– Вот! Именно про это я вам и говорю.

Для Карна это была почти похвала, и я её взял, как берут кусок мяса после долгого голодного дня. Не от радости, а от голода.

– Да он же… – Сарн попытался, что‑то сказать.

– Ты, – указал он на него. – И вы пятеро выходите.

После этого Сарг больше не упоминал на уроках Карна, что я деревенский, который нарушил правила и купил себе место в школе. В какой‑то момент я даже перестал замечать его постоянные уколы в мою сторону.

После таких дней я падал на койку и не помнил, как разулся. Рёбра ныли так, что я не мог лечь на правый бок. Скула с левого края не сходила неделю. Сарн каждый раз попадал туда мечом плашмя, как будто специально метил по уже разбитому.

И всё‑таки на второй неделе тело начало отвечать.

Синяк, который должен был держаться семь дней, сходил за пять. Дыхание у меня на уроке Карна перестало кончаться раньше, чем заканчивался бой. Кожа на руках стала плотнее, и я понял это, когда Бранн в очередной раз ударил меня плашмя по предплечью, и я не охнул, как охнул бы неделю назад. Зерно сбивалось всё так же, но теперь оно не захлёбывалось от каждого рывка.

К концу второй недели Бранн остановился рядом со мной у стойки, когда я разглядывал тренировочные мечи. В моей голове уже давно созрел план. Мне нужен один такой, чтобы я мог заниматься с ним сам вечером и утром. Созерцание пошло куда проще и теперь не отнимало столько времени.

– Хочешь меч? – спросил он, не глядя.

– Хочу, – ответил честно

– Зачем?

– Учиться.

Он повернул ко мне голову.

– Учиться один?

– Да.

– Хм.

Постоял. Снял со стойки тот же средний деревянный, которым я работал на уроках, и протянул мне рукоятью вперёд.

– Возьми. Если поймаю на том, что ты этой палкой кого‑то в комнате тронул, я тебя на уроке завтра поставлю напротив себя. Потом ты неделю у лекарей будешь думать о своей ошибке. Понял?

– Понял, – кивнул я.

– Свободен.

К концу третьей недели я уже не считал, как проходит мой день. После занятий я не умывался со всеми, а тренировался. Потом ледяная вода из кадки и сон. Вставал задолго до колокола и шёл тренироваться. Тавр на меня матерился сквозь сон. Варис один раз приподнял голову и сказал тихо «небо ему в помощь», после чего отвернулся к стене.

Эстер по‑прежнему не подходил ко мне. Но на третьей неделе, в конце урока, когда я уже закрывал круг и собирал внимание обратно в тело, шаги за спиной остановились. Не за полшага, а ровно за моей спиной. Одна пульсация. Вторая.

Он молчал.

Кожа у меня пошла горячими толчками от затылка вниз. Я не повернулся и не открыл глаза. Дышал так, как дышал, и держал плечи опущенными, чтобы он не увидел, как стянуло шею.

Шаги пошли дальше. После этого я решил, что созерцание буду практиковать ещё во время еды и умываний.

Меч поначалу не слушался. Кисть у меня всё равно тянула вес туда, где должно было быть копьё. Каждое движение я повторял по двадцать раз, а то и по тридцать. Смотрел на свою тень и видел, как она дёргается там, где должна идти плавно. Возвращал руку, куда нужно, и шёл дальше.

Запястья ныли так, что я не мог шевелить руками. Пальца просто не слушались меня, поэтому я держал их почти всё время в кулаках. Я не останавливался, хотя хотелось. Продолжал выжимать из себя всё на что способен.

В один день я заметил результат своих тренировок. Я начал проигрывать в семи из десяти спаррингов у Бранна. Никто этого даже не заметил, но мне было плевать. В тот день я даже не чувствовал боли. Вот он рост, но я не радовался, а лишь сильнее вкладывался на каждой тренировке: на своей и школы.

Тело тянулось за зерном, и тянулось всё ровнее. К чему? Переходу на новую стадию? К Ростку? Я загнал эту мысль глубоко. Слишком рано, чтобы об этом думать. Но она там сидела и никуда не собиралась уходить.

Однажды вечером после ужина в столовой стояла та усталая тишина, которая поднимается над миской, когда у человека уже нет сил на разговор, а есть надо.

Я ел молча. Каша с куском, к которому я даже не приглядывался. Хлеб ломал кусками и запихивал в рот. Отхлебнул травяной напиток и замер. Почувствовал как зерно отреагировало на него. Неужели они что‑то добавили, чтобы помочь нашему источнику и телу? Тут же выпил залпом.

Рядом сидел Тавр и смотрел на меня сбоку, опершись локтем о стол.

– С тобой вообще поговорить можно? – спросил он наконец. – Или ты теперь разговариваешь только с мечом?

Я прожевал.

– Можно.

– Тогда говори, – кивнул он мне

– О чём? – поднял бровь

– Вот об этом я и говорю.

Варис сидел напротив, не поднимая глаз от куска коры, который у него теперь лежал на коленях. Палочка с заточенным концом ходила по коре короткими черточками. И тут он решил что‑то сказать:

– Отстань. Он делает то, что должен.

Тавр фыркнул и подвинул миску к себе.

– Все делают.

Варис поднял голову.

– Нет. Мы делаем то, что нам сказали. Он делает больше.

Тавр свёл брови. Поглядел на Вариса, потом на меня. Кашлянул, как кашляет человек, у которого застряло слово.

– Мы выросли в городе, – Варис говорил так, чтобы услышали только мы. – Нам энергию неба вбивали с детства. Кто‑то ходил к наставникам, другие слушали родню. Кто был поумнее, стоял у тренировочного двора и смотрел, как двигаются взрослые. Он пришёл из руин, прошёл месяц, а он по‑прежнему тут с нами.

Парень поднял взгляд на меня.

– Это значит одно из трёх, – Варис отвлёкся от своей писанины.

– И что? – Тавр подался ближе.

– Или он упрямее всех, кого я видел, или подающий надежды гений. Либо небо зачем‑то его отметило.

Отметило? Слово легло неприятно. Если бы небо меня отметило, я бы не родился пустым и не полз бы к этому месту через кровь, яд и чужие удары. Но спорить не стал. Пусть думают, что хотят. Главное, что они наконец увидели не только деревенского.

Одр сидел через стол, держал ладонями кружку и смотрел не на нас.

– Бывает и четвёртое. – бросил он как обычно.

Тавр коротко повернулся к нему.

– Какое?

– Небо ошиблось.

Тавр сначала замер на пульсацию, потом захохотал коротко. Варис улыбнулся одним углом рта. Я не засмеялся, потому что для меня это не шутка, а правда. Постарался не показать, что его слова снова попали куда нужно.

Тавр отсмеялся.

– Ты, конечно, отлично умеешь поднять настроение Одр, как скажешь что‑то… хоть стой, хоть падай – Поморщился он, прижав бок. – Я всё равно не понимаю, Рейланд, зачем ты тренируешься так, будто от этого зависит жизнь?

Одр ответил раньше меня.

– Зависит.

Тавр глянул на него.

– И не только его, – добавил Одр.

Тавр опустил ладонь от рёбер и медленно повернулся всем корпусом. Лицо у него потеряло то выражение, которое он держал весь ужин. Стало проще.

– Ты можешь хоть раз сказать нормально?

– Могу.

– Ну?

– Не хочу.

Тавр коротко выругался под нос и потянулся за хлебом, которого уже не было. Я опустил взгляд в свою миску и продолжал есть, чтобы не показать, как меня интересует чего же Одр на самом деле добивается.

Варис свернул кору и спрятал её под накидку.

– Идём, – сказал он. – Скоро колокол.

Удивительный навык. Колокол ударил, когда мы вышли из столовой во двор.

На очередном уроке Карна нас разбили на группы. Меня поставили с Тавром и Варисом, против четырёх. Карн посмотрел на расстановку, кивнул сам себе и махнул: