Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 143

Одр поднял голову.

– Ты делаешь не так, как Эстер сказал.

Я ничего не ответил, потому что у меня внутри щёлкнуло. Снова увидел больше, чем нужно.

– Техника созерцания школы Равновесия базовая, – продолжил он, по‑прежнему глядя во двор. – Ты взял основу и прогнул её под себя.

Шалх его побери, кто же он такой? И ещё одна странность, сейчас он вёл себя не как обычно, а словно стал… нормальным? Решил аккуратно узнать, чего он добивается.

– Ты тоже пришёл созерцать?

Он смотрел во двор.

– Не спалось.

– Почему?

Одна пульсация. Вторая. Я уже подумал, что не ответит вовсе.

– Когда внутри слишком много лишнего, сон не держится.

Голос у него на этой фразе чуть осел. У Одра что‑то было до школы. Что‑то, от чего он сейчас сидит ночью в дворе и смотрит, как я гоняю по кругу созерцание. Только сейчас до меня дошло. Если бы он хотел мне причинить вред, то когда я был занят созерцанием… это был бы идеальный момент. Но он просто сидел и смотрел.

Сжал кулаки, и шумно выдохнул. Не понимаю. Одно дело зверь и совсем другое человек, что у него в голове? И от этого Одр ещё опаснее.

– Тебе нужно стараться больше, – бросил он, разглядывая что‑то во дворе.

– Это я уже понял.

Он повернул ко мне голову. Впервые за весь разговор. Зрачки у него в темноте смотрелись чёрными до самого края.

– Больше, чем ты думаешь. Всё, что ты видел, – это только начало.

Снова нормальный. У меня внутри прошёл тонкий короткий холод, ровно по той линии, по которой час назад шла собранная мной энергия из кожи в Зерно.

Он поднялся.

– Кто тебя послал? – бросил я ему в спину.

Одр остановился и повернулся. Поднял подбородок чуть выше, как делают, когда дышат полной грудью, и улыбнулся.

– Да вроде никто, – хмыкнул он.

И ушёл. Тень под навесом съела его за три шага, и звук подошв затих. Я остался один. Сел обратно на камень. Закрыл глаза. Попробовал то, что у меня вышло до его прихода.

Ничего.

Поток пошёл рваным, кожа отозвалась не там и не так, на третьем вдохе Зерно дёрнулось и захлебнулось куском, который я не успел разлить по мышцам. Четвёртая сорвалась с привычным провалом, и в этот провал сразу влетела мысль об Одре.

Утром я вернулся в комнату раньше колокола. Все ещё дрыхнули, да и у меня самого слипались глаза. Тавр спал лицом в подушку, открытым ртом и с дорожкой слюны у щеки. Варис лежал и держал свою кору, исписанную с обеих сторон, Одр у на своём месте, заложил руки за голову, и смотрел в потолок ровно так же, как смотрел во двор.

Он повернул на меня глаза. Один короткий взгляд. Ничего не сказал.

Я сел на свою койку, развязал шнуровку сапог и не лёг. Времени до колокола оставалось не больше сотни пульсаций, и спать смысла уже не было. Сидел, упёршись локтями в колени, и ждал, пока ударит металл. Проверил своё мешок, судя по узлу, его никто не трогал.

Следующие дни сложились в один длинный день, который каждый раз начинался колоколом и заканчивался тем, что я падал на койку и не всегда сразу понимал, лёг сам или меня бросили.

Первая неделя меня перемолола, как если бы Ксур крутил в своей кузне отработанное железо. Колокол – холодная вода в кадке. Похлёбка с куском жил. Класс Эстера и созерцания. Потом Бранн и меч. Снова еда. Занятия Карна. Длинный пустой час, который у городских назывался «свободным временем», а у меня – сном. Я прикладывался где угодно, закрывал глаза и проваливался до следующего удара колокола.

Эстер ходил по кругу вдоль учеников. Останавливался по одной пульсации за спиной каждого. Иногда клал ладонь, иногда нет.

К Варису он подходил почти всегда.

– Слишком осторожно, – сказал он на втором дне. – Но хотя бы неглупо. Не растеряй это.

Парень тихо выдохнул, и по этому выдоху я уже знал, что у него внутри прозвучала почти похвала.

К Тавру тоже подходил, почти на каждом занятии.

– Ты опять тянешь, как будто хочешь вырвать небо за горло, – сказал он на третий день. – Небо сильнее тебя. Прими это и перестань позориться.

Тавр сжал губы и тянуть продолжал так же, потому что иначе не умел.

К Сарну.

– Красиво выходит. Жаль, что красота не возвышает.

Гирт за плечом Сарна один раз хмыкнул, и Эстер на этот хмык повернул голову. Больше и Гирт не издавал звуков.

К Одру он подходил иначе. Останавливался дольше. Молчал. Один раз сказал тихо:

– Молодец.

В тот момент все открыли глаза и уставились на парня. У всех на лицах тут же вспыхнуло возмущение и непонимание. Эстер больше никого не хвалил. Чтобы как‑то с этим жить, ребята списали всё на придурковатость Одра, что небеса должны были хоть как‑то над ним сжалится. Но я отчётливо понимал, что Одру не место в нашем классе и каждый раз ломал голову, что он тут забыл.

Ко мне Эстер больше не подходил. Первые дни это казалось облегчением. Я думал, что у него просто хватает работы с теми, в ком ещё можно что‑то править. На третий день начало раздражать. На пятый – давить. К концу первой недели я уже сидел в круге так, что у меня плечи горели от напряжения, через которое я ждал шагов за спиной. Шаги останавливались за полшага до меня и шли дальше.

От этого я продолжал созерцать с таким рвением, которого у меня не было до этого. В каждое свободное мгновение, которое выпадало. Он увидел моё зерно и списал. Решил, что помогать бесполезно. Остальных правит, потому что в них есть что править. Меня оставил самому себе.

Эту мысль я давил, как давил все остальные за всё это время. Не помогало. Она поднималась к концу каждого урока и сидела во мне, пока я шёл в столовую и когда ел. Злился я не на него или небо, даже не на Вирга, а лишь на себя. Техника созерцания школы Равновесия стала моим вызовом. Я решил доказать себе, что не только её освою, но и добьюсь лучших результатов.

Бранн продолжал ставить всем меч.

Я проигрывал почти всем. Сарну – каждый раз быстрее, чем хотел бы вспоминать. Гирту – на третий день, потому что у него вернулись пальцы и он бил ими так, будто хотел доказать, что не сломаны. Лиаре. Нарте – рыжая дралась мечом так же, как руками, и попадала в кисти. Худому городскому, имени которого я не запомнил, потому что он каждый раз метил по моим костяшкам.

Однажды у меня вышло. Девушка слишком сильно раскрылась после удара по моей кисти. Плечо ушло вниз, корпус повело за плечом, и я не думал – кисть сама подняла клинок и положила её плашмя по предплечью, и меч у неё ушёл вбок. Я довёл движение коротким уколом в живот. Бранн поднял руку:

– Хватит.

Радости не было. Через два боя меня опять разобрали. Сарн пытался каждый урок встать против меня. Поначалу учитель разрешал, а потом стал отказывать.

– Не должен привыкать к одному врагу, – сказал он как‑то. – В бою тебе не выдадут удобного противника по списку. Выбери другого.

Во время каждого урока каждого ставили с десятью разными людьми. Несмотря на то, что пока у меня выходило из рук вон плохо, я запоминал. Каждое движение, стойки, кто как себя ведёт в бою. Потом прокручивал снова и снова. Ничего скоро тело привыкнет и тогда будет прорыв.

Карн превращал свой двор в мясорубку.

Он не повторял один и тот же расклад дважды. На втором дне поставил один на один. Потом – двое на одного. Через день – трое на двух. На пятом – группа на группу. На шестом запретил использовать руки, а на седьмом – ноги. Он постоянно менял подходы, группы, соперников. Поначалу, кто‑то даже пытался угадать, что он выкинет на этот раз, но через неделю все перестали.

Меня он часто ставил против нескольких. Надеялся, что это не потому что я деревенский, и меня просто хотят сломать. На уроках Карна у меня получалось… неплохо. Я всегда считал углы, выходы, спины, чужие ноги. Это у меня не из школы, а с тех ночей, когда я полз через руины с ножом, ну и Харек, что ставил мой удар. Учитель, кажется, заметил это, и потому не давал мне дышать, искал мои пределы.