Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 127

– Прямо как ножки у стола, – хмыкнул Тавр.

– Точно, как у стола, – Варис даже не улыбнулся, лишь устало качнул головой. – Смотри, школы учат боевым техникам, обеспечивают нужными пилюлями и знаниями. Выпускники получают такое внутреннее развитие, какого простым людям не видать. Семьи опираются на свою кровь и традиции. У них есть родовые секреты и разные старинные вещицы, которые собирали веками, ну и свои запасы пилюль тоже имеются. Городская стража держит закон, ей платят все остальные, поэтому у неё есть всё то же самое. Дружины приносят зверей и им платят за это. Техниками, пилюлями, всем, что смогут выторговать.

Он посмотрел на меня сбоку.

– У тебя в деревне власть была одна, – кивнул вопросительно Варис и когда я ответил, он продолжил. – Старейшина, а тут эта власть разрезана на куски, и каждый кусок не любит остальные.

В деревне власть была одна, а здесь её разрезали. Картинка стояла у меня перед глазами так чётко, как будто кто‑то нарисовал её на песке палкой.

– А кто сильнее? – спросил я.

– Никто. – Варис пожал плечами. – В этом и смысл.

– Город держится не на законе. – Одр сказал это, не поворачивая головы. Голос его был тише обычного. – На страхе потерять слишком много.

Варис чуть нахмурился, но не возразил.

– Семьи жрут школы, – добавил Одр. – Школы жрут семьи. Стража следит, чтобы никто не подавился, пока дружины приносят то на чём зиждется сила.

Все немного замолкли. Тавр повернул голову и посмотрел на Одра, а потом на меня.

– Вот опять начал, – сказал он, – как ляпнет, что‑то, а ты потом думай.

– Сейчас он прав, – Варис сказал это осторожно, будто сам не верил. – У школ есть те кто на сердцевине, но и у семей такие имеются, глава городской стражи тоже на такой стадии есть люди, да и среди глав дружин есть сердцевина. Силы почти равны.

Я смотрел на Одра и делал это иначе, чем вчера. Вечером он сидел у дальней стены, поджав ноги, и говорил «у него внутри тихо», и я записал его в странного, как и все. Но потом он стал замечать слишком многое, что касается меня. Это не странный, а наблюдательный. Та же подножка она была выставлена так непримечательно. Опасен… Но он тут рядом со мной, как и другие два.

– А ты в семью хочешь, что ли? – Тавр сменил направление разговора, когда мы свернули в узкий проулок между двумя длинными амбарами.

– Хочу, – сказал Варис.

– У тебя же есть…

– У меня нет своей! – резко оборвал Варис. – Она обеднела… Часть погибли, другая ушла в иные семьи, остатки стали рабами. Я не стану рабом как мои…

Повисла пауза. Тавр напрягся и уставился себе под ноги, пока я переваривал, что сейчас услышал. Семьи это такие же объединения, что и дружина только кровь одна и они ничуть не слабее школ и стражников? А ещё они могут потерять всё и распаться? Значит даже в городе нет ничего постоянного?

– А в какую тогда? – Тавр улыбнулся.

– В любую, которая возьмёт. – Варис говорил спокойно, и я снова услышал в его голосе ту же усталость, что слышал у Сорры в палате. – Примкнуть. Стать полезным. Служба, связи, покровительство. Если повезёт, через двадцать лет – положение. Если не повезёт – буду вести их счёт до могилы. И это тоже неплохо.

– Да ты просто хочешь жрать за чужой счёт! – заржал Тавр. – Вот наглец… ещё, что‑то говорил про меня.

– Я хочу жить долго. – Варис посмотрел на Тавра прямо. – Ты в страже от страха умереть. Я в семье от того же.

Тавр молчал. Не потому, что не нашёл что ответить, а потому, что Варис попал.

Я смотрел на них и думал. Двое почти моего возраста, и оба уже знали, куда пойдут. Стража. Семья. Каждый видел свою стену и знал, как в эту стену забраться. Я же смотрел на свою и не видел в ней ни одной щели.

Повернулся я к Одру и спросил:

– А ты?

– Силы, – выдал он сразу.

– Зачем? – заинтересовался Варис.

– Убить.

Тишина. Тавр перестал улыбаться. Варис чуть скосил глаза, как будто хотел сделать вид, что не услышал, и не получилось.

– Кого? – уточнил я.

Одр посмотрел вверх. Не на меня, а в небо над крышами: серое и ровное.

– Пока не знаю. Имён много, выбирай любое.

Странный, наблюдательный, опасный и безумный? Интересное сочетание для молодого парня из города. Тавр сказал что‑то невнятное и кашлянул в кулак.

Посмотрел на Одра и кивнул. В его словах я узнал себя. Спроси меня в начале пути, тот кому я мог бы доверять или кто не разболтал бы лишнего, – я бы так же ответил про Эира и Тарима. Я тоже хотел силы и смерти. Может, и у него такая же задача?

– А ты? – Варис повернулся ко мне. – Зачем пришёл?

Я поднял глаза, держал слова во рту и не выпускал. Сказать «за родителями» было нельзя. «За тем, кто их забрал» – тоже. Я ведь не знал, кто это. А слова «свет с неба» в этом городе могло означать что угодно, и я не хотел узнавать что, не подготовившись.

– Почувствовать на себе, что там дальше за Ростком, – ответил я.

Варис и Тавр смотрели на меня и каждый хмыкнул по своему. Понятно, что не поверили, но другого я сказать не мог. Одр просто кивнул. И в этом кивке я снова почувствовал, что он что‑то понял про меня – больше, чем я сказал, и больше, чем я хотел бы.

В груди стояло одно. Если ответы про родителей вообще существуют – то искать их нужно здесь.

Запах ударил в лицо за два поворота до того, как я увидел стены. Кровь. Свежая и старая, та, которую не успели смыть. Дерьмо зверья, плотное, тяжёлое, лежащее тяжёлым облаком над землёй, ещё мокрая шерсть и дым от костров. И сверху всего этого кислая вонь подгнившей крови, в которой уже завелось что‑то ещё.

Шум полез в уши. Клетки. Цепи. Скрежет железа по железу. Крик зверя – короткий, обрубленный и сразу за ним второй, ниже и злее. Лай человеческий, перекрикивающий зверя. Стук молотка где‑то в стороне.

Здесь пахло не городом.

Я сделал вдох, и зерно в груди отозвалось так, как не отзывалось всё утро. Давление неба здесь было слабее. Не потому что небо отступило, а потому что весь этот шум, кровь и шерсть забивали воздух своим весом, и ему уже не хватало места для тонкого. Зерно стало пульсировать ровнее. Сбой на четвёртой остался, но стал глуше.

Мне стало легче дышать.

– Вижу, тебе нравится, – Тавр посмотрел на меня сбоку и поморщился сам. – А мне тошно.

– Тут не для нравится, – поправил Варис, прижав платок к носу.

Одр шёл, как шёл. Лицо ровное. Стены загонов были высокие, из тёмного камня, с железными скобами. У ворот стояли двое в кожаных куртках с медной полосой на плече. Кайр кивнул им, они кивнули в ответ, и створки разошлись.

Внутри загоны открылись широко.

Ряды клеток шли двумя длинными рукавами. Между рукавами – широкий проход, по которому катали телеги. На телегах лежали туши, и от туш под утренним светом поднимался слабый пар. Вдоль стены тянулся навес, под навесом – длинные дубовые столы, и за столами стояли люди в кожаных передниках. У каждого нож и своя работа.

Я сразу узнал взгляды.

Они смотрели на нас не как на учеников, гостей или работников. Они оценивали как у кого лежат ладони, у кого пальцы напряжены, у кого расслаблены. На ноги – кто стоит ровно, кто переминается. На оружие – у нас оружия не было, и они это отметили коротко и пошли дальше. На слабость, кто из нас сегодня не выспался, кто бледнее, кто держится за повязку. Так смотрели охотники Руна, когда новый человек подходил к группе. Так смотрел я сам последние года.

Увидев это, я в первый раз за утро почувствовал что‑то простое. Я знал этих людей, не их самих, а их повадки.

– Гляди‑ка!

Голос пришёл от ближнего стола. Низкий, грубый, без приветствия.

– Школьная мелочь. И мой братец среди них.

Тавр напрягся весь, разом. Я почувствовал, как он рядом со мной стал тяжелее, как будто плечи его налились свинцом.

К нам шёл крупный мужчина. Не выше Кайра, но шире в плечах и тяжелее. Лицо тёмное от ветра, борода короткая, рыжеватая, в крови у нижней губы. Передник кожаный, в пятнах. Нож на бедре, длинный, с широким клинком. На правой руке у него до локтя – старый рубец, длинный, в виде дуги, как след от когтя.