Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 120

Защёлка вошла в паз с коротким сухим звуком. В руинах такой звук означал одно – назад уже дороги нет.

Стоял у двери, не делая шага внутрь. Мешок на левом плече. Правая рука пустая, пальцы по привычке тянулись туда, где должно было быть древко, но древка не было.

Никто не сказал ни слова. Тишина не сулила ничего хорошего. В ущельях так молчали звери, когда уже выбрали, с какой стороны прыгнуть.

Рассмотрел окружение получше. Длинное помещение, два ряда коек вдоль стен, узкие окна высоко под потолком, у дальней стены кадка с водой. В углу столб, поддерживающий перекрытие. Дверь одна. Та самая, что только что закрылась, может есть ещё, но я не вижу. Пахло потом, мокрой тканью, мазью и где‑то под всем этим жирным варевом еды.

Парней было больше, чем я разглядел в первый раз. Пятнадцать или шестнадцать вместе со мной. Ещё трое сидели у дальней стены, почти в тени. Сосредоточился на своих ощущениях, ни одного Ростка. Источники у всех, скорее всего – десятая ступень Зерна. Один на один, возможно, что‑то бы и вышло. А если сразу несколько… точно нет.

В руинах правила я знал наизусть, а вот в городе – нет, и это было хуже всего.

С ближней койки поднялся парень, опираясь на локоть, потом сел. Сухой, жилистый, узкое лицо. Короткие тёмные волосы. Плечи широкие для его ширины в груди. Поставил локти на колени и посмотрел.

Прошёлся по мне взглядом – от мокрых после умывания волос до сапог. Остановился на жетоне у меня на шее, задержался, перевёл к мешку.

– Значит, это ты купил место.

Голос негромкий. Не злой и не радостный. Я выбрал молчать, но не из упрямства, просто пока не понимал, какой ответ безопасен.

– Я спросил не стену, – добавил он чуть громче.

– Если знаешь ответ, зачем спрашиваешь? – наконец ответил я.

Кто‑то на дальней койке хмыкнул, другой перестал шуршать.

– Голос есть, – хмыкнул парень. – Уже хорошо. А то деревенских у нас обычно учат двум вещам: камни таскать и падать на колени. Думал, тебя ещё камням не научили.

– Подумай значит ещё, – я не сводил с него взгляда.

Он коротко улыбнулся одной стороной рта.

– Меня зовут Сарн. Чтобы ты знал, к кому будешь подходить. Здесь, в комнате, угол не бесплатный. Койка тоже, как и вода в кадке тоже. А тишина ночью – особенно дорого стоит. Ты же хочешь спокойно учится и чтобы тебя никто не трогал? Если купил место и попал в школу, то и за комнату заплатишь.

– Мне выдали место, – сжал кулак. – Я оплатил свою учёбу и всё, что с ней связано.

– Кайр выдал тебе дверь, – Сарн чуть наклонил голову. – Всё остальное здесь решаем мы.

С койки у окна заворочался крупный парень. Светлые волосы, лицо широкое, нос явно ломан.

– Сарн, он только вошёл, – сказал он. – Дай хотя бы мешок поставить.

– Ты за него платить будешь? – не оборачиваясь, спросил Сарн.

Крупный не ответил. Лицо у него потемнело, но возражать он не стал. Постоял ещё пульсацию и сел обратно. С койки наискосок, тише и не поднимая головы, сказал худой:

– Формально места распределены старшими. Если его внесли в список, трогать его койку нельзя.

– Заткнись, Варис, – лениво бросил кто‑то из дальнего угла.

– Книжная крыса опять правила вспомнила, – добавил Сарн.

Худой замолчал.

Слышал каждое слово и молчание. Считал. Сарн – тут главный по голосу. Крупный, что заступился, – не его. Худой с правилами – тоже не его. Значит, у Сарна не вся комната.

Из дальнего угла, оттуда, где было темнее всего, раздался тонкий голос:

– Внутри тихо.

– Опять начал, – засмеялся кто‑то.

Я повернул голову. На крайней койке, поджав ноги, сидел парень. Худой, вытянутый, тёмные круги под глазами. Волосы неопрятные, как будто их давно никто не вспоминал. Смотрел он не на меня, а как‑то странно, будто через.

– Внутри что? – переспросил Сарн, не сводя с меня взгляда.

– Тихо, – повторил тот. – У него внутри тихо.

– Заткнись, Одр, – отмахнулся Сарн. – Ты нам сейчас всю торжественность сломаешь.

Одр пожал плечами и опустил голову обратно. Но смотреть на меня он не перестал. Просто опустил подбородок ниже, и взгляд продолжал упираться туда же, в грудь.

Сарн поднялся с койки. Сделал шаг ко мне, второй и остановился.

– Слушай сюда, деревенский. Койка у двери – твоя, она у сквозняка. Воду из кадки берёшь после всех. Ужин уже был, ты опоздал, твоя забота. На занятиях рядом со мной и моими ребятами не садишься. Пол в коридоре подметаешь первый, потому что новенький.

Плохо… Кайр мог объяснить хоть что‑то перед тем, как впихнуть меня сюда. Не объяснил. Значит, хотел именно этого.

– Это не правила школы, – ответил я, не совсем уверенный в своих словах. Посмотрим, как отреагирует и тогда станет немного понятнее.

– Это правила комнаты, – бросил Сарн. – И я тут главный!

– Я пришёл в школу учиться, а не в комнату к Сарну. Давай вызовем старшего и пусть он подтвердит твои слова, что это твоя комната.

Уголок его рта дёрнулся.

– А спать ты будешь в комнате. Как и есть и мыться. Школа‑то большая, отброс. Школа – это там, где наставники и пилюли. А здесь – мы. И мы решаем, что у тебя есть и чего нет.

Источник внутри сильнее запульсировал.

– Раз ты заплатил ядрами, значит есть ещё. Мы не откажемся от подношения новенького, тем более деревенского.

Хотел он не мои ядра, они стали поводом. Он добивался того, чтобы я сам подошёл и положил мешок перед ним. Показал, что готов считаться с ним его словом. Чтобы остальные увидели, что я склонился.

Стоял и не двигаясь. Дыхание держал ровным, плечо левое чуть опустил, чтобы мешок не казался напряжённой ношей. Пусть думает, что не понимаю.

– Не слышу ответа, – бросил Сарн.

– Наверно, потому что я тебе его не дал, – хмыкнул в ответ.

Сарн коротко кивнул, не мне, а кому‑то за спиной. С койки за его правым плечом поднялся парень, который до этого сидел молча и смотрел. Толстая шея, широкие ладони, неприятная сытая ухмылка. Двинулся ко мне неторопливо, обходя Сарна так, чтобы не загородить ему вид.

– Гирт посмотрит, что твоя деревня привезла школе, – облизнул губы Сарн. – Заодно поймёшь, как у нас принято.

Гирт остановился сбоку от меня, в двух шагах. Опустил взгляд на мешок.

– Помочь поставить? – спросил он совершенно спокойно.

– Не стоит.

– Я добрый сегодня, – хрустнул он шеей. – Подсоблю новичку, чтобы он не перетрудился в первый день.

Сделал ещё полшага и потянулся к верёвкам мешка.

– Убери руку.

– А если нет? – он улыбнулся шире, и стало видно, что зуб слева у него тоже сколот, как у Брена. Может, у них тут в городе так принято?

– Потом будет поздно… – сжал я кулак сильнее.

Гирт хмыкнул и взялся за верёвку.

Я не отступил, наоборот шагнул вперёд, войдя ему под руку. Левой рукой не стал тянуть мешок, и потому верёвка в его кулаке стала бесполезной – тянуть было не за что. Правой поймал его большой палец, ноготь нашёл подушечку, рывок наружу и вниз, локтем сверху на предплечье.

Хруст был короткий м тихий. Пальцы у Гирта раскрылись сами. Лицо его не успело даже толком измениться, только глаза распахнулись.

Тогда он закричал, но не сразу, а с той оттяжкой, которая всегда бывает, когда боль доходит на пульсацию позже самого слома. Сначала был хрип, потом полноценный долгий крик, который заполнил комнату до углов.

– Вещи не трогать!

Сказал тихо, специально тихо. Хотел, чтобы те, кто не понял по хрусту, поняли по голосу.

Пальцы у человека ломается легче, чем кажется, этому меня научил Лом на моих руках. Да и Харек когда‑то говорил: не бей по сильному месту, если рядом есть слабое. Кисть, глаз, горло, пах, колено. Слабых мест у человека больше, чем гордости.

Гирт медленно осел на пол, держа кисть здоровой ладонью на весу. Из горла шло мычание. В комнате на пульсацию стало совсем тихо. Тем особым видом тишины, который бывает между падением зверя и решением стаи – прыгать или нет.

Сарн смотрел не на Гирта, а на меня.