Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 32

Вот и сейчас взяла с собой альбом и мольберт, и получалось у нее очень и очень неплохо для новичка: тягачи в ее набросках выглядели прямо-таки пышущими мощью магии, а Сема, с разрешения конюхов проехавший пару раз на одном из самых крупных рысаков туда-сюда вдоль колонны, вышел на рисунке так, что дед-конюх, заметивший результат, когда она показывала его смущенному Семену, тут же потребовал лист себе на стену.

Я по большей части просто ходил вдоль колонны, от хвоста к голове и назад, общался, слушал и запоминал. Во-первых, потому что мне самому было необычно быть частью чего-то настолько масштабного и хотелось увидеть происходящее с как можно большего количества точек зрения. Во-вторых, потому что мне хотелось сделать приятное Лавке.

И к концу не остался за это без благодарности.

[Прямо город на полозьях. Спасибо, что показываешь мне его со всех сторон. Мне и правда с тобой очень повезло, милый, ты такой хороший.]

— Мне с тобой тоже, Лад.

[Смотри как бы Варя ревновать не начала.]

— О чем ты? Я ведь для тебя еще мальчик?

[Вот как знала, что ты мне это однажды припомнишь. Не мальчик ты, не мальчик, доволен? Мужчина в самом расцвете сил. Я, конечно, постарше, но в нашем возрасте грех обращать внимание на такую разницу.]

— Как ты быстро переобулась.

[А я тебя хорошо знаю. В следующий раз ты меня бабушкой еще назовешь, а мне это не надо.]

— Так низко я не опустился бы, что ты.

[Да?]

— Конечно. Максимум «Тетенька».

[Жопа ты, Петя.]

— Был же «хороший»?

[Хорошая жопа.]

— Я тебя тоже люблю.

Часы в кармане нагрелись, кажется, от смущения.

Кареты, что нам достались, были, скажем так, с секретом: четыре сидячих места днем, а на ночь в одно из сидений откидывалось, открывая дверь в небольшую комнатку, почти целиком занятую лежанкой с войлочным тюфяком.

Хорошие кареты, продуманные специально для безостановочного путешествия. С одной оговоркой: лежанка в каждой была одна, общая, и делить нас по каретам предстояло попарно, без оглядки на приличия, потому что казенная ведомость приличиями не занималась.

Под вечер я собрал всех у средней кареты: на три кареты и шесть спальных мест приходилось шесть человек (Жаров, как ответственный за нашу компанию, ехал-жил вместе с нами).

— Предлагаю так, — сказал я. — Ася и Варя в одной карете. Мы с Ильей во второй. Сема с Жаровым в третьей.

— Нет, — сказала Ася.

Сказано это было ее фирменным тоном, и следом пошло перечисление.

— Значит, смотри. Я, раз нам не надо работать, планирую спать до обеда, а Варя встает чуть свет, к тому же я против спать без Семы. — Ася загибала пальцы, глядя мне в переносицу. — Дальше. Сема храпит.

— Не сильно ведь… — чуть смущенно вздохнул Сема.

— Сильно, — вздохнули мы с Асей почти синхронно.

— Я единственная, кто умеет тебя перевернуть так, чтобы ты замолчал и не проснулся. А Марку еще работать завтра, он не отдыхает в пути, в отличие от нас.

Жаров посмотрел на нее с глубоким уважением и благодарностью.

— Поэтому, — заключила Ася, — я сплю с Семой, и это не обсуждается. А значит Илья пусть едет с Жаровым. А вы уж как-нибудь разберитесь сами.

И, не собираясь слушать возражения, она развернулась и пошла к своей карете. Я смотрел ей вслед и думал, что храп Семы тут был явно не критичен, как и ранний подъем Вари.

Ася провела эту партию в три хода, не оставив мне ни одной приличной клетки для маневра кроме как по направлению к Варе. И лицо у нее при этом было максимально невозмутимое: одна сплошная забота о распорядке сна.

[А девочка выросла. Милый, ты заметь: ни одного лишнего слова, ни единой эмоции. Я бы не сыграла чище.]

Марк кивнул мне и ушел, Илья, помявшись, тоже убежал, Сема, чуть виновато пожав плечами, пошел за Асей. Я повернулся к Варе.

— Асину комбинацию ты видела не хуже меня. Но решаешь ты. Если тебе будет неловко, я сейчас пойду и надавлю, и девочки будут спать вместе, а я с Семой, Ася переживет.

— А тебе как удобнее? Только честно, — спросила она.

В темноте лица было почти не разобрать, только пар дыхания и блеск глаз.

— Честно: я совсем не против ночевать вместе. Но я ориентируюсь на тебя.

— Тогда не ходи никуда и ни на кого не дави. — Она сказала это спокойно, только пар от дыхания пошел чаще. — Мы взрослые люди.

Я, немного помолчав, кивнул. Мы забрались в карету, разобрали лежанку, и тут же выяснилось, что переодеваться в спальное в карете можно только по очереди. Я переоделся первым, пока она ждала в сидячей половине, потом мы поменялись и минут через пять Варя приоткрыла дверцу, сказав «готово».

Легли мы порознь, каждый на своем краю, вжавшись в стенки, на расстоянии, которое в масштабах лежанки было почти официальным: между нами свободно улегся бы третий. Погасили фонарь. Печка, которая подавала тепло в пространство под лежанкой, изредка щелкала жаром, снаружи ходил часовой, скрипя снегом, где-то далеко храпели кони.

Через полчаса я понял, что Варя не спит: дыхание было не сонное. Еще через четверть часа стало понятно почему. Мороз к ночи набрал силу, и печь перестала спасать, тем более что она, как и я, прижималась к холодному борту, и Варя на своем краю тихонько, старательно, чтобы не было слышно, стучала зубами.

— Варя.

— Сплю, — сказала она сквозь стук.

— Слышу, как ты спишь. Иди сюда.

Пауза была короткой, секунды на три, а потом она просто перекатилась через ничейную полосу, спиной ко мне, и устроилась у меня под боком так решительно, будто всю жизнь только там и спала. Я обнял ее. Она была почти ледяная, и первые минуты ее ощутипо потряхивало, но потом дрожь ушла, дыхание выровнялось и потяжелело.

— Не вздумай что-нибудь сделать, — пробормотала она уже наполовину сонным голосом.

— Я бы не посмел.

— Зна-а-аю… — зевнула она. — Может быть… зря…

Я лежал в темноте, слушая ее дыхание и чувство было такое, будто мне не восемьдесят, а снова двадцать.

Дни пошли похожие один на другой, и в этом сходстве была своя прелесть, которую я, городской человек двух жизней, распробовал не сразу. Подъем в темноте, под перекличку рабочих. Каша из кухонного возка, такая горячая, что ложку приходилось студить. Долгий белый день, размеченный не часами, а верстовыми столбами, которые проплывали мимо так неторопливо, что каждый успевал надоесть. Обед на ходу. Сумерки и огни. Ужин, а после него ночь под овчиной.

На третий день прошли большое село, и половина его высыпала к тракту смотреть на обоз. Мальчишки бежали вдоль платформ верста за верстой, самый отчаянный подобрался к тягачам, но был довольно жестко отогнан солдатами, из-за чего разревелся прямо на обочине. Сема, чтобы успокоить, выдал ему пирожок, подогретый на каретной печке.

Вечерами у наших карет собиралась пестрая компания. Кареты составляли почти борт к борту, в сидячих зонах открывали двери с обеих сторон, в результате чего получалось как бы длинное пространство и можно было переговариваться, даже продолжая сидеть. Приходили конюхи, с которыми подружился Сема, Гурьев, товарищи Жарова.

Разговоры шли дорожные, ленивые, ни к чему не обязывающие и от того вдвойне приятные. Варя общалась меньше обычного, рисуя в блокнотах портреты и профили всех подряд, которые потом активно раздаривала «моделям».

В один из вечеров она взялась уже полноценно, на холсте, рисовать Жарова. Тот отнекивался ровно до того момента, как его стали освистывать все, кто получил от Вари наброски, после чего сел и просидел смирно аж три часа, а, забрав лист, долго смотрел на него и сказал: