Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 24

— Метет, — с готовностью подхватил Григорий. — Снегу навалило, на службу не проехать, извозчики цены подняли втрое.

— И не говорите. А служите вы где, если не секрет?

— В акцизном управлении. Губернском. — Он чуть приосанился, насколько позволял стул. — Столоначальник.

— Смотрите-ка, — сказал я с уважением. — Столоначальник, в ваши-то годы. Стало быть, человек на виду, с перспективой. Бумаги, отчетность, ревизии?

— Все так. Работа ответственная, зато твердая. Жалованье, к празднику наградные.

— Прекрасно, прекрасно. — Я покивал, дал разговору полностью улечься в мирное русло, выдержал паузу и спросил тем же ровным светским тоном, каким только что говорил о погоде: — А скажите, Григорий. Если я попрошу одного своего знакомого из отдела МОЛОТ навести справки о вашем ведомстве и о вас лично, он там что-нибудь найдет?

Наступила тишина. Сема прекратил шебуршать, явно прислушивался. Следующей за ней не последовало.

Григорий сначала улыбнулся, готовый принять это за шутку. Потом посмотрел мне в лицо, улыбку убрал и сглотнул. Пальцы его сами собой прошлись по пуговицам пальто сверху вниз, проверяя, все ли застегнуты.

— Простите… из МОЛОТа? — переспросил он.

— Ну да. У меня там приятель служит, детективом. Славный человек, дотошный.

— Но я… — Григорий выпрямился, и воротничок его при этом движении слегка перекосился. — Наводите, разумеется, ваше право. Я человек ответственный. У меня по службе ни единого взыскания, все ведомости в срок, приход с расходом сходится копейка в копейку…

— Вот и я вижу, человек ответственный, — кивнул я ровно с тем же выражением. А скажите мне тогда, как человек ответственный: может ли ответственный работник, столоначальник, между прочим, посреди рабочего дня, через день, отлучаться на часовые экскурсии в музей?

Григорий открыл рот. Закрыл. Букет у него на коленях хрустнул оберточной бумагой.

— У нас… — Он прокашлялся. — У нас в управлении обед длинный. Полтора часа по регламенту. Я в обед хожу. В музей то есть. В свой законный обед.

— Точно в обед?

— Да-да. — Он прижал свободную ладонь к груди. — Честное слово, в обед!

— Ну в обед так в обед, — легко согласился я, и Григорий перевел дух ровно на то время, которое понадобилось мне для следующей фразы. — Кстати, об экскурсиях. Вы ведь у Азалии постоянный слушатель, она говорила. Самый внимательный. Мне, признаться, завидно: я вот все послушать не выберусь. Расскажите хоть, о чем там речь? Она вроде бы про дивногорскую керамику рассказывала. Чем там, напомните, ранний обжиг от позднего отличается?

Пауза, которая за этим последовала, была прекрасна. Григорий смотрел на меня круглыми глазами: на ровном месте, в гостях, между чаем и погодой, ему устроили экзамен за весь гимназический курс.

— Обжиг… — начал он. — Ранний обжиг, он… менее совершенный. Технически. А поздний, соответственно, более. Совершенный.

— А по каким признакам это видно? Она же наверняка объясняла. По черепку, говорят, прямо видно.

— По черепку видно, да. — Григорий кивнул с отчаянной уверенностью. — Цвет. Цвет другой. И… фактура. У раннего фактура такая… более… ранняя.

— А корчага с двойным клеймом? Во второй витрине которая. Про нее Азалия, я слышал, целую лекцию читает.

— Замечательная корчага, — сказал Григорий с чувством. — Очень… очень познавательная. Я, честно говоря, все экспонаты сразу не удержу в памяти, там же их сотни, но общее впечатление всегда исключительно познавательное. Азалия удивительно рассказывает. Заслушаешься.

— Вот и я говорю, — согласился я, глядя ему в глаза. — Иные вон по несколько раз ходят. Слушают.

Григорий выдержал мой взгляд секунды полторы, после чего стал сосредоточенно поправлять бумагу на букете.

И тут под его правым ботинком отчетливо, длинно скрипнула половица. Сама, он не шевелил ногой. Григорий посмотрел вниз. Половица скрипнула еще раз, уже под левым.

— Мыши? — спросил он с надеждой.

— Что вы. Хоня мышей не терпит. — Я кивнул на кота. Хоня в подтверждение медленно повернул голову к гостю, и в дымчатом глазу его снова зажглась искра.

Лампа на прилавке мигнула и погасла, точно на нее дунули. При том что она была магическая. Григорий уставился на лампу. Лампа, помедлив, разгорелась снова.

— У вас… — начал он.

— Сквозняк играет, — сказал я, не дав ему закончить. — Метель же.

Над дверью сам собой брякнул колокольчик. Один раз, коротко, как смешок. Григорий обернулся на дверь всем корпусом: дверь была закрыта, и за стеклом ее стояла пустая снежная улица.

— Никого, — сообщил я. — Показалось вам.

— Но колокольчик…

— Какой колокольчик?

Григорий посмотрел на меня. Я смотрел на него ясно и участливо, докторским взглядом. Часы в углу вдруг пробили семь, глубоко и торжественно, при том что стрелки их показывали половину шестого.

— Часы, — слабо сказал Григорий, — бьют.

— Бьют, — подтвердил я. — Часам положено.

— Семь. А на них половина шестого.

— Где семь? — Я обернулся к часам с искренним недоумением. — Вам послышалось. Григорий, вы, часом, не переутомились на службе? Отчетность, вы говорили, ревизии. Бывает, знаете, от бумаг: в ушах звенит, мерещатся всякое. Вы бы поберегли нервы, вам еще в театр.

— Дом старый, — сказал Григорий, беря себя в руки. Он расправил плечи и, утвердив букет на коленях ровно, повторил уже спокойнее, для себя: — В старых домах всегда так: усадка, сквозняки. — Он кивнул на Хоню как на главный аргумент. — Все объяснимо.

[А он ничего, милый. Держится. Колени вон только выдают: букет на них подпрыгивает, как на телеге. Но не вскочил, не побежал. Ставлю ему четыре с минусом, и то минус за фактуру, которая более ранняя.]

Мимо нас в сторону лестницы прошла Ася со стопкой чистых полотенец. Проходя, она приостановилась на полшага, посмотрела на Григория внимательно и доброжелательно и сказала между делом, буднично:

— Я, если что, чувствую, когда мужчина врет. Профессиональное.

Над ее раскрытой ладонью, поверх полотенец, вспыхнул и заплясал маленький синий огонек. Ася полюбовалась им секунду, сжала пальцы, огонек погас, и она пошла себе дальше, к лестнице, не оборачиваясь.

Григорий проводил ее взглядом до последней ступеньки и сглотнул так, что дернулся воротничок.

— Колдунья, — пояснил я. — Работает у меня. Они с Азалией очень хорошо дружат.

— Очень… — Григорий поискал слово, — очень удобно, наверное. В хозяйстве.

— Не то слово.

Колокольчик над дверью звякнул снова, на этот раз по делу: с улицы, вместе с облаком снега, вошла Варя. С порога она охватила взглядом мизансцену: мы с напряженным молодым человеком сидели на стульях друг напротив друга, а из второго выглядывал Сема, которому было любопытно, но которому по образу было не положено любопытствовать.

О визите Григория она знала, я ей рассказал, и сегодня она приехала именно в этот час явно не просто так.

— Добрый вечер, — сказала она, вешая шубу на крючок. — Я не помешала?

— Никоим образом. — Я поднялся ей навстречу. — Варя, это Григорий, знакомый Азалии. Ждет ее в театр. Григорий, это Варвара Дмитриевна Ростовцева.

— Очень приятно. — Григорий вскочил и поклонился, явно радуясь появлению нового человека, при котором, по его расчетам, ему станет полегче.

Расчет его не оправдался в первую же минуту.

— Театр — это прекрасно, — кивнула Варя, усаживаясь на мое место. — А скажите, Григорий, как вы относитесь к скульптуре?

— К скульптуре? — Григорий, уже наученный этим вечером, ответил осторожно: — Положительно.

— К какой школе вы более расположены? Грозовский реализм, столичная стилизация, южная экспрессия?

Григорий посмотрел на меня. Я глядел на Варю с живейшим интересом, всем видом показывая, что вопрос законный и давно назревший.

— Я, пожалуй… — Он взвесил слова с канцелярской осторожностью. — Пожалуй, реализм. Он реалистичнее.