Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 17

— Нет, мы одни, — ответил я.

— Хорошо. Но дверь лучше запри.

Я нахмурился, но сделал, как она попросила. Ольга вряд ли стала бы паниковать без причин.

Она села на предложенный стул, положила муфту на колени и с полминуты молчала, собираясь. Такой я ее не видел давно: последний раз, пожалуй, в той самой квартире, где она сидела серая от голода.

— Петя, — сказала Ольга наконец. — Перо еще у тебя?

— У меня, — сказал я. — А что, понадобилось? Если ты опять надумала с ним договариваться, то я тебе сразу скажу…

— Типун тебе на язык. — Она даже отмахнулась муфтой. — Я к этой дряни больше в жизни не подойду, и не таких дур учат один раз. Тут другое. — Ольга наклонилась ближе. — Помнишь, я тебе рассказывала, у кого я его брала? Перекупщик. Так вот. Взяли его. Неделю назад, МОЛОТ взял, с товаром. Мне девочки из Палаты шепнули: у него при обыске нашли такое, что ему теперь гарантирован срок. И допрашивать его, Петя, будут со всем прилежанием. А человек он далеко не кремень. И чтобы себе облегчить судьбу, выложит всех, кому что продал за десять лет.

— И ты в этом списке.

— Ты угадал, — согласилась она. — Причем с товаром, за который тоже вполне могут срок приписать, если судья попадется чуть позлее. — Она выпрямилась и заговорила тверже: — Обязательство свое я исполнила, записку сожгла в тот же день, пепел растерла. На мне следа нет, взять с меня нечего, а слова перекупщика без вещи — это слова. Неприятно, потаскают, но переживу. — Ольга помолчала. — А вот сама вещь, Петя, есть. И лежит она не у меня.

Вот теперь разговор пришел туда, куда шел с порога.

— Я тебе его тогда отдала от чистого сердца, — продолжала Ольга тише. — Подумала, что у тебя будет надежнее. А теперь выходит, я тебе беду в дом принесла. Если они начнут разматывать, куда Перо ушло, и ниточка дотянется сюда… Петя, это же запрещенный артефакт. И мне тогда не отвертеться тоже, раз уж на то пошло.

— Дотянется ли, — сказал я. — Перекупщик знает тебя. Тебя допросят, ты скажешь, что знать не знаешь ни про какое перо. Дальше нить рвется.

— А если не рвется? — Ольга посмотрела на меня в упор. — Я не знаю, как они ищут, Петя. И ты не знаешь. МОЛОТ, может, консультируется с тобой по некоторым вопросам, но разыскивать запрещенные вещи — их хлеб. Может, у них на такие перья нюх особый заведен, амулет какой, картотека, мне почем знать. Я знаю одно: пока эта вещь существует и лежит в твоем столе, мы с тобой оба не в безопасности.

Она перевела дух и закончила уже просто, устало:

— Я не с просьбой пришла, у меня и просьбы толковой нет. Я пришла сказать: с Пером надо что-то сделать. Что, я не знаю. Ты мастер, сам и думай. А я, что услышу по своей линии, буду тебе носить сразу, в тот же день, пока ты не скажешь, что дело решенное.

Это и правда надо было решать. Потому что у нас на этом Пере висит и семина клятва.

Глава 7

Перо лежало у меня в ящике, и за делами я вспоминал о нем реже, чем оно того заслуживало. Все-таки это был слишком опасный артефакт.

— Хорошо, — сказал я. — Я подумаю. Времени у нас, судя по всему, немного, но оно есть: пока перекупщика разговорят, пока проверят и дойдут до тебя. Ты, если тебя вызовут, держись своей линии и не выдумывай лишнего.

— Уж как-нибудь постараюсь. — Ольга поднялась. — Ты только не тяни, Петя.

Колокольчик отзвенел, и за стеклом ее фигура промелькнула по направлению к набережной.

Вечером, когда зал был заперт, я поднялся в кабинет, сел за стол и выдвинул нижний ящик. Перо лежало там: в плоском футляре палисандрового дерева, который я купил по дешевке на барахолке, потому что он отлично под него подходил, а я не любил, когда вещи просто катаются в ящиках.

Перо было небольшое, из темного металла с сизым отливом, каким отливает старая оружейная сталь. Дорогое даже на вид, тяжелее, чем полагалось бы вещи такого размера.

Внутри стержня, вдоль всей его длины, лежала магическая структура такой плотности, что у меня по старой привычке зачесались руки взять монокуляр, хотя лупа тут была бы бессильна.

Линии шли слоями, слой поверх слоя, туго, как нити в хорошем канате, и среди этих слоев ровным холодным светом горели рабочие контуры. Я насчитал с ходу не меньше десятка крупных узлов и бросил считать: тут была работа на дни.

[Красивая вещь, милый. Злая и красивая. Мастер, который ее делал, свое ремесло любил. Видишь, как уложено? Ни одной линии впустую.]

— Вижу. — Я отложил монокль. — И есть красивая проблема.

Из того же ящика я достал конверт. В нем лежала записка: четвертушка плотной бумаги, исписанная крупным старательным почерком человека, который пишет редко и потому со всем прилежанием. «Я, Семен Петров, обязуюсь никому, никогда и никаким образом не раскрывать истинной сущности Лавки Чудес и того, что мне о ней станет известно».

Строчки эти до сих пор держали Сему за живое. Где-то в слоях пера с того дня тлел контур, привязанный к Семе надежнее всякой цепи.

[Да уж, поторопился ты тогда.]

— Мы с тобой Сему не знали. Да, он приехал с искренними словами, но кто мог поручиться, что, узнав про тебя, он не сбежит по направлению к первому же отделению МОЛОТа?

[Я не обвиняю. Просто говорю, что теперь надо думать, как с этим справляться.]

— Это понятно. Проблема в том, что он свое обещание, в отличие от Ольги, полностью исполнить никак не сможет и разорвет «контракт» Пера только его смерть. Но от Пера надо избавляться, тут Ольга тоже права. Не прятать глубже, выбрасывать, а уничтожать, чтобы искать стало нечего. Твоя маскировка хороша, но и она не непробиваема.

[А отдать его лично Жарову? Пришел, положил на стол, рассказал все как есть.]

— Думал. Нельзя, и по двум причинам сразу. Нить от Пера тянется к Ольге, и за такое ее из Палаты турнут на раз-два. К тому же кто знает, насколько бережно в МОЛОТе будут обращаться с самим Пером и обещанием Семы? Проверять я не хочу.

[Стало быть?]

— Стало быть, нужно изучить, как снять с Семы клятву в обход честного исполнения. А потом уже ломать Перо.

[Пойдем прямо сейчас в мастерскую. Я не смогу ждать до завтра, зная, что жизнь нашего мальчика под угрозой из-за этой штуки.]

— Сам о том же подумал.

Я перенес футляр в мастерскую, закрепил Перо в держателе на рабочем столе, мягкими зажимами, и следующие двое суток мы с Лавкой почти все свободное время тратили на чтение его контуров.

С технической точки зрения это был, пожалуй, самый сложный артефакт из всех, что я видел. Я сидел с моноклем и переносил на бумагу слой за слоем, узел за узлом, со всеми связями между ними.

К вечеру третьего дня стол был застелен листами, и на них Перо, наконец, лежало разобранным до последней жилы.

Вот только картина была неутешительная. Сердцем Пера был контур учета: он помнил всякое обязательство, когда-либо прошедшее через расщеп, и держал живую привязку к каждому должнику.

Сейчас привязка была одна, Семина, что уже радовало. Тянулась она из глубины стержня тонкой тугой нитью, различимой сквозь все слои. Вокруг контура учета, гроздью, сидели контуры интерпретации, что активировались непосредственно при написании чего-то Пером, а также контуры поражения, похожие на взведенный курок. И все это вместе питалось от собственного накопителя, спрятанного в утолщении стержня, маленького и очень мощного, заряженного на десятилетия вперед.

— Ну что, — сказал я на следующее утро, садясь к столу со свежей головой. — Начнем перебирать. Первое, что просится: контуры поражения. Если заглушить их, перекусить питание, то дальше Перо может негодовать от нарушения его клятв сколько угодно: бить ему станет нечем. Клятва останется висеть пустой формальностью.