Двадцать два несчастья 11 (СИ), стр. 25

— Обещали.

— И с большой вероятностью обещания выполнят, — сказал Владимир. — Особенно если поймут, что ты способен дать им больше, чем просто утерянные данные академика. Одно то, что вы единым фронтом выступите, как продолжатели научной школы Епиходова, уже повысит акции Лысоткина и Михайленко наверху в несколько раз.

— Согласен.

— А раз согласен, объясняй, ради чего соглашался.

Я помолчал, тщательно обдумывая слова, потому что как только я все озвучу, это перестанет быть только моим делом. Более того, если ошибся во Владимире… я стану настоящей угрозой для всех, кто собирается славно попировать на костях академика, осваивая колоссальные бюджеты.

— Сергей Николаевич однажды в личной беседе со мной упоминал, что пил японские БАДы для долголетия… — начал я. — С гордостью упоминал, что его супруга Ирина чуть ли не заставляла его не пропускать прием. Приносила в постель, лично контролировала. По упаковке состав нормальный, его и сам Сергей Николаевич одобрял, потому что это была современная геропротекция, а не шарлатанство, раздутое агрессивным маркетингом.

— С БАДами было что-то не так?

— У меня нет такой информации, — пожал я плечами. — Только домыслы.

— Поясни, — потребовал Владимир.

— Видите ли, капсулу БАДа при сохранении внешней маркировки можно начинить чем угодно: гипертензором, симпатомиметиком, чем-то еще, что плавно ведет к скачкам давления. У академика последние месяцы давление было под двести, как вчера за столом обмолвился Михайленко, оперировавший Епиходова. И вот еще факт: до этого Епиходов никогда на давление не жаловался.

— Откуда знаешь, что раньше у него такого давления не было? — нехорошо прищурился Владимир, слишком уж цепко посмотрел.

— Тонометр Сергея Николаевича был электронным, он синхронизировал все замеры с базой данных, к которой у меня имелся доступ. Как истинный ученый, многие вещи в своих исследованиях Епиходов тестировал на себе. И вот, судя по этим данным, до августа давление у него было ровное, а с августа начались скачки. Совпало с началом приема БАДов.

Тут я не соврал, доступ к аккаунту «Гармин», чьей марки были и мои смарт-часы, и тонометр, у меня оставались. Собственно, именно из-за тех скачков давления Михайленко и убедил меня на операцию.

— Допустим… — проговорил Владимир. — Что дальше?

— Дальше по тем двоим, — сказал я. — То, что Михайленко за два месяца до смерти академика подал заявку на патент при живом авторе, само по себе странно. Но вчера при встрече со мной, когда я согласился на их предложение, Лысоткин расслабился, плюс пил вино, и обмолвился такими словами, цитирую почти дословно: «У нас в прошлом году такой случай был, к августу — край, после ноября все бы развалилось». Вы понимаете, о чем он?

— Понятия не имею.

— Я тоже. Но кое-что в этих датах кажется странным.

— Смерть академика, — хмыкнул Владимир. — Скажу так. Не одни они претендуют на разработку нового направления. Возможно, речь о группе Смирнова-Кацнельсона, они активно копают эпигенетическое перепрограммирование. Возможно, о ком-то еще. Там желающих вагон и тележка, сам понимаешь, какой жирный куш. А возможно, все это твои домыслы, Сергей. Ладно, это мы сами еще изучим. А что у тебя с Караяннисом?

— Знаете моего адвоката?

— Вышли через тебя. Так что с ним?

— Караяннис был близким другом академика. Поэтому я обратился к нему, когда у меня начались проблемы в казанской больнице. Потом, когда я познакомился с Марусей Епиходовой, дочкой академика, выяснилось, что отец написал завещание, по которому оставил детей без наследства. При этом Ирина кремировала тело на следующий день после смерти академика. Согласитесь, это было странно.

— Странно? — поморщился Владимир. — Не соглашусь. Напротив, отлично вписывается в картину заговора против Епиходова. Продолжай.

— В общем, я, представляя интересы Александра и Маруси Епиходовых, нанял Карянниса Артура Давидовича, чтобы он покопал, все ли чисто в отношении завещания академика. Выяснилось, что завещание подписано его рукой, но к нотариусу Сергей Николаевич приехал не сам. Его привез какой-то водитель на черной машине. Караяннис эти номера сейчас пробивает по камерам. Но вот что странно: по свидетельству нотариуса Епиходов был в прекрасном настроении и травил анекдоты.

— И что?

Незаметно выдохнув, что Владимир не задается вопросом, а на кой мне сдались эти дети академика, что я ради них вписался во все эти суды, да еще и нанял такого адвоката, я продолжил:

— Епиходов никогда не рассказывал анекдоты. Это и его дети подтверждают. Я бы больше поверил в то, что он прочитал нотариусу лекцию о вреде курения.

Секунд двадцать он молчал, а потом беззлобно сказал:

— Епиходов, ты дурак. Не то чтобы совсем… но без головы. Ты сильно недооцениваешь этих людей и теперь, когда в открытую вступил с ними в конфронтацию, они от тебя не отстанут. Либо ты у них в команде, либо нигде. Я серьезно говорю. Там интересы таких людей затронуты, что никто не удивится, если какой-то докторишка-алкоголик из Татарстана вдруг по пьяни утонет в марийском озере зимой. Ты это понимаешь?

— У тех двоих реально такие большие… возможности? — удивился я.

— Да при чем тут они? Они ширма, свадебные генералы, под которых будут лить деньги. С них же потом будет и спрос. И тут появляешься ты и ломаешь всю схему! Хорошо, что ты ко мне сегодня попал, а не на следующей неделе. Плохо, что мои ресурсы ограничены.

Я промолчал. Спорить было не о чем, я повел себя безрассудно, не понимая, во что лезу. Тем более данные эмпатического модуля говорили, что Владимир говорит искренне.

— А теперь слушай меня внимательно, Сережа, — отчеканил Владимир. — Первое. С Лысоткиным сейчас в открытую конфронтацию не лезь. Никаких «материалы мои, идите лесом». Ты меня понял? Сегодня же позвони ему или Михайленко и скажи: в целом готов сотрудничать, но после Нового года. Объяснишь, что у тебя в Морках завал, что пациенты, еще что-то… Им это пофигу, главное, чтобы ты пел в их тональности. Они уже расслаблены — у них все лоббируется на самом верху, от тебя нужно только согласие. Ты им его дал.

Он, не спросив, открыл подлокотник и достал термос. Свинтил крышку, налил себе в крышечку и пояснил:

— Пустырник жена заваривает, чтобы слишком не волновался. Нельзя мне сейчас… после операции.

— Правильно делает, — одобрил я.

— Передам, что ты одобряешь, — улыбнулся он и пригубил напиток. — Ладно, вот второе. Все, что ты сейчас рассказал, я беру в работу, потому что одно дело — присвоить чужие наработки, а другое — убить, чтобы потом присвоить. По тому, что тебе вытащил Караяннис, мы с ребятами тоже пройдемся. Сам ты в это дерьмо не суйся, понял? И Караяннису про то, что я подключился, не говори. Адвокат он, может, и хороший, но пляшет там, где больше платят, понял?

— Понял, — ответил я, взяв на заметку, что с Артуром Давидовичем нужно бы теперь держать дистанцию. И ухо — востро.

— И третье — самое важное. — Владимир повернулся ко мне и четко проговорил: — То, что мне сейчас выложил, ты больше никому не должен рассказывать. Попадет не в те уши, — а у вас, среди интеллигенции, — он усмехнулся, — «доброжелателей» всегда хватает, — подпишешь себе смертный приговор. Так что никогда и никому. Сейчас твоя задача не в том, чтобы делать ходы. Сейчас твоя задача — жить обычной жизнью и спокойно дотянуть до того дня, когда мы закроем эту историю. Уяснил?

— Так точно, — машинально ответил я.

— Тогда вылезай. И шапку купи себе нормальную.

Я вытащил свою вязаную из кармана:

— А с этой что не так?

Отмахнувшись, он залпом допил пустырник, надел крышку обратно на термос и постучал ногтем по стеклу водителю — тот стоял в нескольких метрах от машины, держа в зубах сигарету, и неторопливо ее докуривал. Водитель кивнул, с готовностью бросил окурок в урну и пошел к машине.