Двадцать два несчастья 11 (СИ), стр. 21

Я знал, что он был человеком верующим, православным и относился к другим религиям настороженно. Вспомнился его спор с Гочей в караоке — Елисей не скрывал, что к другим вероисповеданиям относится неодобрительно. Тем не менее разговор завязался, и я продолжил его развивать:

— Бредни или нет, но речь же о другом. Елисей, только ты решаешь, как прожить эту жизнь, а потому и выстраивать ее тебе. Если у тебя что-то не получилось в одной ситуации, то это совершенно не означает, что в другом в чем-то тоже ничего не получится. Я не верю, что ты все это сделал от несчастной любви, как все говорят. Ведь правда? Или они правы, а я ошибаюсь?

Елисей промолчал, его спина задеревенела.

— Все равно не верю, — повторил я. — Ты нормальный мужик, не хлюпик.

— Ты прав, — коротко и тихо выдавил Елисей, и его оттопыренные уши покраснели.

— Ну вот видишь. А ведь все сейчас в институте говорят о том, что ты, как тряпка, в кого-то втюрился, что тебя какая-то бабенка бросила, и ты сразу же полез в петлю.

— Не из-за этого! — буркнул Елисей. — И не в петлю!

— А что? Таблеток наглотался?

Елисей кивнул и от усердия ударился лбом об стенку. А я мысленно отругал Лизу Перепечкину — это же надо было так все переврать!

— Да развернись ты уже ко мне! — не выдержал я. — Ты сейчас весь лоб себе об стенку разобьешь.

Елисей вздохнул и, развернувшись, сел на кровати, прислонившись спиной к стене. Смотрел он на меня исподлобья, но не в глаза, а чуть в сторону. Ему явно было ужасно неловко.

— Чего тебе надо? — буркнул он, недоброжелательно глядя в мою сторону.

— Пришел тебя поддержать, — пояснил я. — Тебе сейчас так херово, что моя поддержка очень даже не помешает.

— Зачем она мне нужна, твоя поддержка? — фыркнул он. — Для меня все уже закончилось. Ты понимаешь? Все!

Последние слова он выкрикнул мне в лицо, а я лишь пожал плечами и мягко спросил:

— Что именно у тебя закончилось? Самое главное у тебя осталось — жизнь. Все остальное можно сто раз поправить.

— Ты не понимаешь, не понимаешь! — Елисей схватил себя пальцами за воротник рубашки и попытался дернуть. — У меня вся карьера коту под хвост. С аспирантурой все кончено.

— И это разве повод наложить на себя руки?

— Слушай, Сергей, отвалил бы ты, а?

— С фига ли?

— Да потому что мне капец! — взвыл он так, что старичок-геймер вздрогнул.

— Знаешь что, — сказал я. — Я в жизни одно понял твердо: большинство решений обратимо. Мы думаем, что все это на всю жизнь, что переиграть нельзя. А на самом деле почти любое решение можно откатить. Попробовал, не вышло — отыграл назад. Аспирантура накрылась — пойдешь на соискательство. На соискательстве не сложится — будешь работать врачом, защитишься позже. А может, вообще уйдешь из медицины и тоже не пропадешь. Решения «на всю жизнь» бывают редко. И само это понимание уже снимает половину напряжения. Но даже с аспирантурой я бы пока не прощался. Видишь, как много у тебя еще есть, и это точно не капец.

— Ты не понимаешь! — простонал он. — Это был единственный способ уйти из-под опеки матери и бабушки, они же мне жить не давали.

Я вспомнил, что отец Елисея ушел из семьи, когда тот был ребенком, и воспитывали его две женщины.

— Пф-ф… — пожал плечами я. — Так уж и единственный? Ты же всегда можешь пойти работать. Хоть по специальности, хоть кем. Всегда можно, в конце концов, пойти разносчиком пиццы. Не вижу проблем.

— Ты вообще меня не понимаешь, — вздохнул он и горестно покачал головой. — Они готовы признать мое право на собственное мнение, только если я чего-то добьюсь. А я ничего не добился. Ты не представляешь, как я был горд, когда поступил в аспирантуру! Даже бабушка похвалила, а от нее доброго слова не дождешься! Они признали, понимаешь⁈ Признали, что я чего-то смог добиться, а тут меня, считай, выкинули. И теперь они опять будут думать, что я ничтожество!

— Ну подожди, Елисей, то, что выкинули тебя, — это еще не факт: заседания ученого совета не было. Конечно, после того как ты совершил вот такой поступок, они могут тебя исключить, но не обязательно. Хотя согласись, что поступок и правда абсолютно дурацкий.

— Ну, так-то да… — печально вздохнул он. — Но я так надеялся, что мама с бабушкой…

Он затих, отвернулся.

— Я понимаю, как ты хотел порадовать маму и бабушку. Но если ты надеялся так изменить их отношение к себе… Послушай, старик, изменить других людей нельзя. Совсем. Я в жизни не встречал, чтобы кто-то изменился, потому что ему сказали поменяться. Бывает — меняются сами, от возраста или большой потери. Но не от того, что ты им что-то докажешь. И уж точно не мама с бабушкой. Ты можешь хоть нобелевским лауреатом стать — для них ты все равно останешься их мальчиком, которому они подгузники меняли. Поэтому жить, рассчитывая получить их одобрение, смысла нет. Живи так, как тебе самому хочется. Строй свою жизнь под себя. А мама, бабушка и отец, если тебе тоже важно его мнение, одобрят или не одобрят, но это уже их дело, а не твое.

Елисей тяжко вздохнул и опустил голову:

— Со мной уже тут и участковый разбирался, и врач писал на меня бумагу, — практически всхлипнул он. — Что тут говорить? На этом все. Все!

— Ну не все, — не согласился я. — Ты знаешь, я вот подумал… Слушай, а я же тебе рассказывал про свой санаторий?

— Какой санаторий? — чуть раздраженно прищурился Елисей, потому что был в своих собственных потрясениях и слушать чужие истории ему сейчас вовсе не хотелось.

— А вот такой. Я же взял старый санаторий, разрушенный, который находится в Республике Марий Эл, в Морках. Там, кстати, буддийская ступа рядом есть. Между прочим, даже Иван Чиминович Петров-Чхве капец как заинтересовался. В общем, я теперь санаторий с командой друзей: а это и санитарки, и уборщицы, и юрист один есть, и врач-анестезиолог, и работяги из местной общины, и многие другие, — пытаемся возродить, для того чтобы на его базе помогать людям возвращать себе нормальную, полноценную жизнь и отодвигать старость. Понимаешь?

— Понимаю, — вздохнул Елисей и с небольшой ноткой зависти добавил: — Хорошо тебе. У тебя свое дело есть, и в аспирантуре ты вон как себя поставил, и статьи пишешь, методики какие-то придумываешь, и вот видишь — уже и санаторий свой заимел…

— Да, — согласился я и приосанился, а потом добавил восхищенным голосом: — Я молодец! Прекрасный профессионал и добрейшей души человек. А еще я титанически скромный! И это все я!

Елисей усмехнулся. Прекрасно, вот уже ледок отчуждения подтаял.

Я продолжил ковать железо, пока горячо:

— Но есть один такой маленький нюанс, который перевешивает все хорошие начинания: мне нужен соратник, который был бы со мной на одной волне и с которым все эти научные методики можно было бы наравне обсудить. Ну сам подумай, не буду же я обсуждать нейромедиаторы с тетей Ниной, которая вообще-то санитарка, а по образованию бухгалтер. Да и то была до пенсии. Хоть она и волшебно печет оладушки, ты даже не представляешь, насколько волшебно, но в нейромедиаторах совсем не шарит.

Елисей засмеялся.

— Поэтому я предлагаю тебе: давай сейчас завязывай с трагедиями, подлечивайся, чуток разберись с вот этими всеми делами и дуй ко мне. Побудешь, поработаешь немного, поможешь мне — сам я не справлюсь, а хорошие парни в команде всегда пригодятся.

— Ну… не знаю… — засомневался Елисей. — Все это как-то слишком резко… сложно… А вдруг я тоже не справлюсь?

— Может и такое случиться, — не стал переубеждать его я. — Но я тебе открою один малюсенький секрет, как делать большие дела и не волноваться.

— Как? — выпучил глаза Елисей. — Какой еще секрет?

— Если задача кажется слишком трудной, это просто значит, что первый шаг недостаточно мал. Не пытайся прямо сейчас увидеть весь путь с больничной койки до своей защиты, до санатория, до новой жизни, до всего сразу.