Шеф с системой. Великий турнир (СИ), стр. 50
Трибуны качнулись, но заорать не успели. Вставал Демидов, и вся арена помнила, как в первый день купец упёрся против Гришки. Столичная половина смотрела на него с надеждой.
— Скажу как есть. — Демидов упёр кулаки в стол. — Бульон у боярышни таков, что я б за него в столице отдал любые деньги и не поморщился. Работа честная, высокая работа. — Он повернулся ко мне, и его тяжёлый купеческий взгляд лёг мне на лицо. — А только я на репе вырос. Сорок лет её ем и сорок лет знаю, какая она на вкус. Так вот. Оказывается не знал я, какая она на вкус. Ошибался всю жизнь. Мне сегодня мою же землю на тарелке подали, а я её не признал сперва. За такое голосуют не языком, а нутром. Мой голос Веверину.
Два — ноль. Всё было решено, и арена это поняла, но никто не крикнул. Все смотрели на Лорана, потому что оставалось последнее слово, слово чужой школы о нас.
Лоран встал. Раскрыл свою книжицу, посмотрел в неё, закрыл.
— Я записал сегодня одиннадцать страниц, — сказал он. — Больше, чем за прошлый год. Мадемуазель Анна приготовила лучшее блюдо нашей школы, какое я видел по обе стороны моря. Это была вершина. — Он выдержал паузу. — А месье Веверин показал мне, что за вершиной есть небо. Клей из костей. Мороз из соли. Огонь, стеклящий сахар. Господа, я думал, что буду в варварских землях судить состязание поваров. Я ошибся дважды. Земли не варварские, а состязания не было. Было рождение кухни, которой ещё нет нигде. Мой голос Веверину, и это самый лёгкий выбор в моей жизни.
Три — ноль.
Арена набрала полную грудь воздуха, чтобы взорваться, и в этот последний тихий миг через помост пошла Анна.
Она шла ко мне прямая, как всегда, со скруткой ножей на поясе, и трибуны придержали свой рёв, следя за ней. Возле моего стола она остановилась. Посмотрела на разорённую сковороду, на ведро с осевшим льдом, на доску в следах рубинового соуса.
Потом на меня.
— Я готовила это консоме множество раз, — сказала она. — Я знала его наизусть до последней жемчужины. Оно вышло лучше, чем я его когда-либо делала. — Она говорила без горечи. — И оно проиграло репе из погреба. Три — ноль, Веверин. Разгром.
— Ань…
— Не перебивай. Мне трудно, а надо. — Она вдохнула. — Твоё блюдо лучше. Не хитрее и не удачливее. Лучше. Я съела его и на минуту забыла, что я твой противник, вот что оно делает с человеком. Моя еда правильная. Твоя живая. Я сегодня впервые поняла, что это разные вещи.
И тут её маска лопнула вся разом и под ней оказалось живое человеческое лицо, усталое, злое на себя, восхищённое, молодое. Анна улыбнулась мне первой настоящей улыбкой за всё наше знакомство, и улыбка у неё оказалась кривоватая, тёплая, совсем не парадная.
— Поздравляю, — сказала она и протянула руку. — От души. Слышишь? От души поздравляю. Это было лучшее, что я видела на кухне.
Я пожал её руку. Ладонь у неё была сухая, крепкая, в старых ножевых отметинах, рабочая ладонь, роднее которой для повара не бывает.
— Спасибо. Дралась ты страшно. Я половину турнира не был уверен.
— Врёшь.
— Вру, — признал я. — Но красиво же.
Она фыркнула. Почти рассмеялась, задавила смех в горле и вскинула подбородок.
— Я вернусь, Веверин. Выучу всё, что ты сегодня показал, пойму, чего ты не показал, и вернусь. И вот тогда посмотрим.
— Возвращайся. — Я сказал это без всякой игры. — Таких противников раз в жизни встречают. Дверь трактира открыта.
Анна кивнула, развернулась и пошла к своей команде. Спина прямая, шаг твёрдый. У своего стола она обернулась на миг, и я увидел, что улыбка так и не убралась с её лица. Не смогла. Бывают такие поломки, которые не чинятся.
И тогда арена наконец взорвалась.
— ПОБЕДИТЕЛЬ ВЕЛИКОГО КУЛИНАРНОГО ТУРНИРА!..
Наташка набрала столько воздуха, что платье натянулось на спине.
— АЛЕКСАНДР ВЕВЕРИН! СЛОБОДКА!
Рёв встал над ареной сплошной стеной. Доски помоста дрожали. Флаги мотало, как в бурю. Галёрка орала так, что с ближней крыши снялись все голуби города и ушли в небо одной серой тучей.
— Три — ноль! — Наташа уже не объявляла, она захлёбывалась. — Гости, дорогие, три — ноль в финале! Слободка взяла турнир! Наша Слободка! Всё, простите, я не могу больше говорить красиво, я сейчас разревусь прямо в рупор, и пусть! Ты слышишь меня, Веверин⁈ Ты лучший повар на свете, и я горжусь, что орала на твоей арене!
Дальше рупор донёс только всхлип, и Голос Арены официально сорвался.
А потом я услышал топот. Так грохотала лестница трактира по утрам. Я успел повернуться, успел поставить сковороду от греха подальше, а больше не успел ничего.
Первым в меня врезался Тимка.
С разгона, всем весом, с воплем, в котором не было ни одного человеческого слова. За ним Макар, молчаливый даже сейчас, но вцепившийся так, что затрещал фартук. Сбоку въехали Лёшка с Федькой, снизу в ноги ударил кто-то мелкий, судя по хватке — Сёмка. Меня качнуло, повело, и последним, добивающим тараном подоспел Захар с Гришкой на плечах. Гришка прыгнул сверху, как рысь с ветки, и человеческая куча окончательно потеряла равновесие.
Мы рухнули всей грудой на помост, на глазах у Князя, Патриарха и сотен человек.
— Задавите! — хрипел я откуда-то со дна. — Победителя! Задавите же, черти!
— Так и надо! — орал Тимка мне в ухо. — Так и надо тебе! Три — ноль! Саш, ты понял вообще⁈ Три — ноль!
Куча возилась, ревела и не собиралась расползаться. Где-то надо мной Гришка колотил кого-то колпачком и вопил, что он первый начал обнимать, а все остальные потом. Наконец Захар, стоявший над побоищем, как утёс, начал снимать детей с меня по одному, за шиворот, и складывать рядом на помост.
Последним он поднял меня.
Матвей стоял в шаге. Он один не полез в кучу. Мой су-шеф стоял и смотрел на меня блестящими глазами, и всё, что он хотел сказать, было в этих глазах написано таким крупным почерком, что читалось без слов.
Я шагнул и обнял его сам.
— Это твоя победа тоже, — сказал я ему в ухо, сквозь рёв. — Твой клей держал. Слышишь? Твои кости, твой жю. Без них не было бы блока.
Матвей кивнул мне в плечо. Раз, другой. Говорить он сейчас не мог, и я его не заставлял.
Потом я поднял голову и посмотрел на трибуны.
Галёрка бесновалась. Люди обнимались с незнакомыми, мальчишки на столбах размахивали шапками, кто-то пустил по рядам бочонок, и никто его не останавливал. Слободские, посадские, портовые — все, кому я хоть раз наливал, подавал, заворачивал в лепёшку. Они праздновали не мою победу. Они праздновали свою, и были правы. Сегодня уличная еда, репа из погреба и пацаны без роду уделали высшую школу на её же поле.
Моя армия. Сытая, весёлая, орущая в сотни глоток.
Кормить людей — это и есть власть, самая честная из всех. Остальные виды власти вынуждены с ней считаться.
О чём мне немедленно и напомнили.
Сквозь рёв, перекрывая его без всякого рупора, от княжеской ложи ударил голос, привыкший командовать войском:
— ТИХО.
И арена, вздрогнув, начала стихать. Потому что со своего места поднимался Всеволод и спускался к помосту сам.
Оболенский сунулся было поддержать его под локоть, но Князь повёл плечом, и глава Тайного Приказа отстал. Всеволод шёл по проходу между рядами, держа спину, и только я на всей арене знал, чего ему стоит эта ровная походка. Каждый шаг сейчас отдавался ему под рёбра, но по лицу его нельзя было прочесть ничего.
Он поднялся на помост. Встал в трёх шагах от меня, лицом к трибунам, и арена затихла до последнего человека. Даже дети на столбах перестали болтать ногами.
— Город слушай меня, — сказал Всеволод.
Он не кричал. Голос его был поставлен той жизнью, где приказы отдают под стрелами, и доносился, я уверен, до крыш за ареной.
— Я пришёл в этот город за поваром. Все вы знаете, зачем приходят князья. Я хотел забрать его в столицу, посадить при своей кухне и владеть им, как владеют мечом или конём. — Он говорил без выражения. — Повар отказался. Тогда я решил забрать его силой, а он воткнул нож в стол и предложил мне пари.