Шеф с системой. Великий турнир (СИ), стр. 38

Я закрыл дверь, прошёл через палату и сел на табурет у изголовья.

Всеволод проследил за мной взглядом. Молчал. Я тоже молчал.

Князь заговорил первым.

— Вытащил, значит. И приковал к койке в этой дыре.

— Могу разрезать обратно, — сказал я. — Если не нравится.

Его глаза сузились. На секунду мне показалось, что он сейчас рявкнет. Но не рявкнул. Может потому что помнил мои слова про свежую жилу, которая лопнет от резкого вздоха. А может — просто не хватило сил.

— Ловко, — сказал он вместо крика. — Ловко ты это устроил, повар. Сначала спасаешь, потом привязываешь к лавке и диктуешь условия. Красивая ловушка.

— Это не ловушка, а медицина. У вас внутри свежая жила, которой шесть часов от роду. Один резкий поворот — и она лопнет. Лежите спокойно, ешьте бульон, пейте крапиву и не геройствуйте. Через пять дней можно будет сесть.

— Пять дней, — Всеволод процедил это так, будто я предложил ему пять лет в темнице. — Пять дней я буду лежать в деревенской дыре, пить отвар из крапивы и слушать, как за стеной бывший пьяница гонит зелья из самогонного куба.

— Лечебные зелья. Одно из них вам ночью жизнь спасло.

— Но из самогонного куба же!

— Из куба, который я переделал. Разница есть.

Всеволод стиснул край одеяла. Хотел сказать что-то резкое, но прикусил язык — буквально, я заметил, как дёрнулась его челюсть. Он понимал, что спорить со мной сейчас — всё равно что спорить с лекарем, который держит твою жизнь в руках. Можно рычать сколько угодно, но ложку с отваром всё равно придётся выпить.

— Зачем приехал? — спросил он после паузы. Голос стал тише, и я услышал в нём настоящий вопрос. Он точно грыз его с момента пробуждения. — Оболенский говорит — сорвался среди ночи с Ермоловым. Зачем?

— А вы как думаете?

— Я спрашиваю, а не думаю.

Я посмотрел на его серое усталое лицо, на тёмные круги под глазами и глаза, которые требовали ответа. Можно было соврать. Сказать — по доброте душевной, из милосердия, из уважения к державе. Красивые слова, которые приятно слышать и которым никто не верит.

Да только врать я не намерен. Эта княжеская зараза мне столько крови выпила, что молчать я не стану.

— Потому что если бы вы умерли, — сказал я, — на Севере началась бы гражданская война. Всё что я строил сгорело бы в этой войне. Я приехал не вас спасать, а свою работу.

Всеволод молчал. Его взгляд стал острее, внимательнее. Он услышал правду и пытался понять, что с ней делать.

— Ради ярмарки, — сказал он. — Ты меня с того света достал ради ярмарки.

— Ради стабильности. Вы — скверный управленец, Ваша Светлость. Но вы — стабильность. Хаос хуже любого тирана.

Слово «скверный» повисло между нами.

— Скверный, — повторил Всеволод. — Ты это мне в лицо говоришь прямо в палате.

— А когда ещё? Когда вы встанете и снова начнёте ломать всё, до чего дотянетесь?

За стеной булькал Анисимов куб. За окном чирикали воробьи. Нормальные утренние звуки деревни, которая жила своей жизнью и не знала, что в маленькой палате лечебницы повар разговаривает с Великим Князем так, как с ним не разговаривал никто.

Всеволод смотрел в потолок. Я ждал.

— Продолжай, — сказал он, и в этом слове был вызов. Мол, давай, повар. Скажи мне ещё что-нибудь дерзкое, пока я лежу и не могу тебе ответить как следует.

Я подался вперёд на табурете.

— Вы считаете, что держите Север. Что ваш Тайный Приказ видит всё, гвардия контролирует всё, а бояре сидят тихо, потому что боятся. Так?

— Так, — Всеволод смотрел на меня не мигая.

— Тогда объясните мне одну вещь, Ваша Светлость. Морозовы с Боровичами сговорились и пошли Соколовых резать. Натуральная война родов на вашей земле. Я там был. Зелья варил, Ярослава с того света тянул, людей кормил своими пайками, чтобы они могли воевать. Если бы не мои «Железные Запасы» — Соколовых бы стёрли. Где был ваш хвалёный контроль? Где гвардия?

Всеволод стиснул челюсть. Желваки пошли ходуном под серой кожей.

— Морозовых я раздавил, — процедил он.

— После. Когда кровь уже пролилась, люди уже погибли, а лояльный вам род едва выстоял. Вы тушите пожары, которые сами запускаете, потому что бояре давно плюют на ваши ежовые рукавицы, как только вы отворачиваетесь.

— Ты не знаешь…

— Я знаю достаточно. Я жил в этом городе и видел, как работает система изнутри. Белозёров — ваш посадник, ваш человек — обложил город поборами так, что торговля задыхалась. Люди уходили, мастерские закрывались, ремесленники нищали. А вы — не замечали, потому что денежка вам в карман капала. Вы в этот момент смотрели на границы и на большую карту, где маленький Вольный Град — точка, на которую не хочется тратить внимание.

— Белозёров сделал своё дело…

— Белозёров набивал карманы и душил людей, пока вы ему доверяли! И когда Совет Господ его наконец слил — вы удивились.

Я встал с табурета. Подошёл к двери и распахнул её.

— Оболенский. Ермолов. Панкрат. Войдите.

Они вошли, переминаясь. Всеволод посмотрел на них, потом на меня, и в его глазах мелькнула растерянность.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Показываю вам то, что вы не хотите видеть. Вы же мне не верите, так может хоть своим поверите.

Я повернулся к Оболенскому.

— Оболенский. Ты знал, что Морозовы готовят удар по Соколовым?

Тишина. Оболенский стоял неподвижно и смотрел на Князя. Две секунды. Три. Потом ответил.

— Знал. Донесения были ещё до их состязания.

— И что?

— Доложил государю. Государь приказал наблюдать.

Я повернулся к Всеволоду.

— Наблюдать. Ваш Тайный Приказ знал, что ваши бояре пойдут резать друг друга, а вы приказали наблюдать. Разделяй и властвуй, да? Вот ваш контроль, Ваша Светлость. Копить информацию и не бить по рукам, пока эти руки не отрубят кому-нибудь голову.

Всеволод молчал. Подушка под его головой промокла от пота.

Я повернулся к Панкрату.

— Панкрат. Сколько больных ты принял?

— Сто сорок два, — ответил сотник без запинки. — Половина — с чахоткой. Треть — дети.

— Из казны сколько пришло на лечебницу?

— Ни гроша.

Я посмотрел на Князя.

— Ни гроша. Лечебницу строили на мои деньги. Отвары варит Анисим из трав, которые собирают в лесу. Панкрат вам ночью жизнь спасал инструментами, которые я ему передал. Вы говорите про Великий Север, а лечебниц по пальцам пересчитать. Даже эту поставил повар из Слободки, а не Великий Князь.

— Я воюю, чтобы они жили, — Всеволод выдавил это сквозь стиснутые зубы, и в его голосе были осколки чего-то, что могло быть болью, а могло быть стыдом.

— Они не живут. Они выживают. А это разные вещи.

Я повернулся к Ермолову. Гвардеец стоял у стены и смотрел в пол. Он слышал правду и не знал, куда от неё деться.

— Ермолов. Ты с простым людом каждый день сталкиваешься. Скажи Князю — как они к нему относятся? Только честно.

Ермолов поднял глаза. Посмотрел на Князя. На меня. Снова на Князя. Сглотнул и сказал то, что носил в себе, наверное, не первый год.

— Боятся, государь. Не уважают. Боятся вас сильно.

Я посмотрел на Всеволода.

— Вы не правитель, Ваша Светлость, — сказал я. — Вы — воевода, который забыл, что кроме войска существует государство. Вы зажали людей так, что они не уважают вас, а ждут, когда оступитесь. Именно поэтому Морозовы подняли мечи. Именно поэтому бояре плетут заговоры за вашей спиной. Вы висите в воздухе, без опоры, и удивляетесь, что падаете.

Я замолчал. Дыхание сбилось, мигрень вгрызлась в затылок с новой силой, и перед глазами поплыли тёмные пятна. Системный откат напомнил о себе в худший момент, но я стоял и держался, потому что сесть сейчас — значит показать слабость, а слабость этот человек считает приглашением.

— Идите, — сказал Всеволод. Голос его упал до ледяного шёпота. — Все трое. Вон.

Оболенский, Ермолов и Панкрат вышли. Дверь закрылась.

Мы остались вдвоём. Всеволод молчал.

Смотрел в потолок и перемалывал услышанное. За стеной булькал куб, где-то брехала собака, а в тесной палате лечебницы повар только что ткнул Великого Князя лицом в его собственные провалы.