Шеф с системой. Великий турнир (СИ), стр. 37

— Ешь, — сказал он. — Выглядишь, как покойник на третий день.

— Чувствую себя примерно так же, — я взял кружку. Горький крепкий отвар обжёг горло, но голова чуть прояснилась. Откусил хлеб с салом, и тело приняло еду с такой благодарностью, будто его не кормили неделю. Система сожрала все мои запасы, поэтому каждая калория шла в дело.

— Как он? — спросил я, прожевав.

— Жив. Спит крепко. Дыхание ровное. После того как ты ушёл, я работал ещё два часа — хрящевую капсулу вырезал подчистую, промыл спиртом, мышцы стянул суровой ниткой. Кожу тоже зашил. Крови почти не было, жила стоит намертво.

— Воспаление?

— Есть небольшое, но в пределах нормы. Марго меняет повязки каждые три часа, промывает ромашковым настоем. Мишка дежурит — следит, не поднимется ли жар.

— Хорошо, — я допил отвар и поставил кружку, а потом заглянул в систему, сверяя свойства рецептов. — Панкрат, ему нужно правильное питание. Слушай и запоминай.

Панкрат выпрямился на табурете.

— Первое — костный бульон из говяжьих мозговых костей. Кости обжечь на сухой сковороде до тёмной корки, потом залить водой и томить на слабом огне. Процедить и давать ему по три кружки в день — утром, в обед и вечером. Бульон восстанавливает кровь и даёт телу строительный материал для новых тканей.

Панкрат кивнул. Я продолжил.

— Крапивный настой. Свежая крапива, ошпаренная кипятком и настоянная полчаса под крышкой. Утром и вечером, давать тёплый. Снимает воспаление и разгоняет кровь по мелким жилам.

Панкрат загибал пальцы, считая.

— Бульон, крапива. Три раза в день и два раза в день. Это я запомню.

— И никакого мяса куском первые три дня. Только жидкие бульоны, отвары, каши на воде. Желудок после сонной вытяжки работает вполсилы, если дать ему тяжёлое — встанет колом, а нам напряжение в животе не нужно. Рана рядом.

Панкрат кивнул и помолчал, глядя на меня из-под кустистых бровей.

— Ермолов ночью отправил гонца в город, — сказал он. — Турнир остановили. Наталья объявит людям, что финальный этап переносится. Причину не назовут — скажут, технический перерыв.

— Правильно, — я кивнул. — Не нужно, чтобы город знал, что Князь чуть не умер на столе у сотника Владычного полка и бывшего самогонщика.

— Не бывшего, — поправил Панкрат. — Анисим до сих пор иногда поглядывает на свой куб с тоской. Но держится.

Я усмехнулся. Потом посмотрел на стены лечебницы. Одна большая комната, подсобка, маленькая палата, где лежал Князь. Для деревенской лечебницы — хорошо. Для того, что здесь нужно, — мало.

— Панкрат, — сказал я. — Сколько к тебе ходят за месяц?

— Полсотни. Иногда больше. С тех пор как слух пошёл про хвойный отвар, везут со всей округи. Из Малых Бродов, из Ельников, даже из Сухого Лога. Три дня назад привезли мальчишку с переломом — он полдня в телеге трясся, потому что ближе лечить негде.

— Вот именно. Тебе нужна ещё комната. Для лежачих строится так? — Панкрат кивнул. — Для тяжёлых теперь нужна. Вход отдельный, чтобы не таскать через общий зал. И сени нужно расширить — зимой больные мёрзнут в очереди на улице.

— На какие деньги, Сашка?

— Деньги найдём. После турнира поговорю с Елизаровым, у него руки чешутся куда-нибудь вложиться. Или соберем как вот только что собирали. С миру по нитке. А пока — Анисим пусть варит вытяжки впрок. Чем больше запасов, тем меньше суеты, когда привезут тяжёлого. Ну и я похлопочу, чтобы тебе сюда привезли ингредиенты. Князю то хорошо у него Оболенский вон алхимика грабанул, а обычным людям что делать…

— Это да, — вздохнул Панкрат, — А Анисим справится. Он криворукий, но старательный. Мишку к нему приставил — мальчишка толковый, пусть учится.

Я доел хлеб, вытер руки о штаны и встал. Голова ещё кружилась, но ноги держали. Мигрень сидела в затылке, как ржавый гвоздь, но терпеть было можно. Бывало хуже — после нескольких смен в парижском ресторане, когда я спал два часа и всё равно вставал к плите.

— Пойду пройдусь, — сказал я. — Воздухом подышу. Если проснётся — позови.

— Позову, — Панкрат встал и забрал пустую кружку. — Сашка.

— Что?

— Ты вчера… — он замолчал, подбирая слова. Панкрат, который командовал сотней боевых монахов и раскидывал столичных гвардейцев, подбирал слова. — Ты вчера сделал то, что я никогда в жизни не видел. Хотя я, наверное, повторяюсь.

— Я повар, Панкрат. Просто повар, которому повезло с руками.

— Не просто повар, — Панкрат покачал головой. — Далеко не просто.

Он забрал кружку и вышел. Я стоял посреди подсобки и слушал, как за стеной булькает Анисимов аппарат. Где-то скрипнула дверь — Марго пошла менять повязку. Где-то зазвенело ведро — Мишка потащил воду.

Наша лечебница, которая выросла из одного рецепта хвойного отвара и одного спасённого мальчишки, работала.

Я вышел на крыльцо и сел на ступеньку. Утреннее солнце грело лицо, пахло хвоей и сырой землёй, и где-то в лесу кричали птицы.

Хороший день.

Оболенский появился к полудню.

Я, как раз, сидел на крыльце и разговаривал с Матвеем.

Ревизор Тайного Приказа шёл от дома своей обычной ровной походкой, но что-то в нём изменилось. Я не сразу понял что, а потом дошло, наконец. Теперь он не смотрел сквозь меня. Раньше, каждый раз, когда наши взгляды пересекались, Оболенский смотрел на меня так, как смотрят на предмет мебели, который обрел свою волю. Теперь взгляд его стал прямым и честным.

Он сел на ступеньку рядом. Помолчал, глядя на лес.

— Он проснулся, — сказал Оболенский.

Я кивнул.

— Когда?

— Час назад. Панкрат влил ему бульон, который ты велел сварить. Князь выпил, посмотрел на потолок и первое, что сказал, — «Где повар?»

— Не «где мои гвардейцы»? Не «где Оболенский»?

— Где повар, — повторил ревизор. В его сухом голосе мелькнуло что-то, похожее на усмешку. — Мы с Ермоловым стояли в дверях, а он спросил про тебя.

— Как он?

— Слабый. Говорит тяжело, дыхание неглубокое. Но голова работает, глаза ясные. Он не тот человек, которого болезнь делает мягче. Скорее наоборот.

— Злится?

— Он Великий Князь. Он лежит на лавке в деревенской лечебнице, прошитый суровой ниткой, пьёт бульон из рук церковного сотника и обязан жизнью человеку, которого пытался уничтожить. Как думаешь — злится?

Я ухмыльнулся. Узнаю князя.

— Он хочет говорить со мной?

— Потребовал. Лично, без свидетелей. Мы с Ермоловым будем за дверью.

Оболенский помолчал и добавил тише, глядя не на меня, а на дорогу перед крыльцом:

— Веверин. Он не привык быть обязанным. Никому и никогда. Последний человек, которому он был обязан, отравил его жену и сына.

Я посмотрел на Оболенского. Ревизор сидел рядом, и его каменное лицо было таким же непроницаемым, как всегда, но трещина, которую я заметил ночью, стала шире. Именно поэтому он предупреждал меня по собственной воле, чтобы я не напоролся на Княжескую гордыню.

— Спасибо, — сказал я.

Оболенский чуть повернул голову. Посмотрел на меня, кивнул и встал.

— Он ждёт, — сказал ревизор и пошёл к лечебнице.

Я поднялся со ступеньки и пошёл следом. Мигрень стукнула в затылок последний раз и отступила — то ли отвар Панкрата подействовал, то ли тело поняло, что сейчас болеть нельзя.

У двери в палату стоял Ермолов. Увидел меня — посторонился молча, опустив глаза.

Мир менялся. Тихо, медленно, со скрипом, — но менялся.

Я взялся за ручку двери. Постоял секунду. Потом толкнул и вошёл.

Князь лежал в тесной палате с одним окном, через которое падал косой столб света.

Всеволод выглядел так, будто из него вытащили не осколок, а половину жизни. Серое лицо на белой холстине, запавшие щёки, пересохшие губы. Дышал он мелко и часто. На шее, под подбородком, билась тонкая жилка.

Взгляд не изменился. Он был всё такой же тяжёлый и давящий. Взгляд человека, который привык, что мир прогибается под ним. Болезнь не тронула в них ничего. Только добавила злости.