Шеф с системой. Великий турнир (СИ), стр. 31

Панкрат посмотрел на Марго. Бывшая убийца стояла у стола, придерживая чистый холст на ране. Её лицо было спокойным — она видела вскрытую плоть не раз и вид крови её не трогал. Но глаза были серьёзными.

— Яды я знаю, — сказала она тихо. — Знаю, что размягчает, растворяет и убивает. Но чтобы размягчить и не убить нужна другая наука. Алхимик нам нужен.

— Алхимия, — повторил Панкрат.

Он стоял над столом, на котором лежал Великий Князь Севера, и понимал, что грубой силой эту смерть не победить. Его руки, которые ломали кости врагам и вправляли кости союзникам, здесь были бессильны. Его опыт, который спасал жизни на поле боя, здесь упирался в стену.

Панкрат посмотрел на Мишку. Мальчишка стоял в углу с тазом горячей воды и смотрел на Князя большими серьёзными глазами. Ещё совсем недавно рыжий мальчишка буквально вытащил его с того света. Рыжий мальчишка…

Панкрат посмотрел на Марго, которую тоже спас Сашка. Посмотрел на перегонный куб Анисима, из которого капала тёмная жидкость. Куб, который варил самогон, а теперь гонит лекарства. По рецепту того же рыжего парня.

Вся эта лечебница — живое доказательство того, что один человек умеет делать невозможное из ничего.

Панкрат повернулся к Ермолову и положил ему на плечо руку.

— Слушай внимательно, — сказал он, и голос его был не допускающим споров. Таким голосом он отдавал приказы на поле боя. — Гони в город, в Слободку, в трактир «Веверин». Найди рыжего Сашку — Александра Веверина.

— Повара? — Ермолов моргнул.

— Повара. Алхимика. Единственного человека, который может вытащить это железо, не убив Князя. У него руки точнее, чем у любого лекаря от столицы до моря, и он умеет варить такое, что мертвецов на ноги ставит. Я видел это своими глазами, и не раз.

Ермолов молчал. На его лице боролись два чувства — солдатская привычка выполнять приказы и понимание того, что ему предлагают.

— Не смей ему приказывать, — Панкрат сжал его плечо крепче. — Слышишь? Не смей. Проси. Умоляй, если придётся в ноги падай. Скажи — здесь человек умирает и нужны его руки. Пусть берёт свои травы, мази, ножи — всё, что сочтёт нужным. И пусть летит сюда так, будто от этого зависит его собственная жизнь.

— А если откажет? — спросил Ермолов. — После всего, что Князь…

— Молись, чтобы не отказал, — оборвал Панкрат. — Молись, чтобы у слободского повара милосердия оказалось больше, чем у твоего государя. Потому что если он скажет «нет» — Князю конец. Мне его не спасти.

Ермолов выдохнул. Кивнул. Развернулся и вышел, а через минуту за стеной загрохотали копыта.

Панкрат стоял над столом и слушал, как затихает стук копыт. Анисим стоял у куба с бледным лицом. Мишка сидел в углу и молчал. Тихо булькал аппарат, роняя в миску тёмные лечебные капли.

Великий Князь Севера лежал на столе, и его жизнь держалась на волоске.

Панкрат посмотрел на изломанное лицо Князя, залитое потом и ламповым светом и подумал о том, какая у Господа фантазия — вверить жизнь человека, который хотел сломать рыжего повара, в руки этого самого повара.

Если Сашка приедет — Князь, может быть, выживет. Если не приедет — умрёт до рассвета.

Панкрат закрыл глаза и начал молиться за чужую жизнь, которая стоила больше, чем казалось тому, кто ею владел.

Ермолов гнал коня так, будто за спиной горел лес.

Ночная дорога летела под копыта. Двое гвардейцев скакали следом, отставая на полкорпуса, и их кони хрипели от натуги, роняя клочья пены на тёмную землю.

Ермолов не жалел лошадей. Не жалел себя. Ветер бил в лицо ледяной ладонью, ветки хлестали по плечам. Одна рассекла щёку так, что по скуле потекло горячее. Он не заметил.

Он думал о Князе.

Если Всеволод умрёт на столе в деревне, вскоре об этом узнают в столице и начнётся то, чего Ермолов боялся больше любой войны. Пустой трон. Наследника нет. Завещания нет. Есть толпа богатеев, каждый из которых считает себя достойным, и двенадцать бояр, каждый из которых готов резать глотки за право посадить своего ставленника.

Кровь потечет реками.

Конь захрипел и начал сбиваться с галопа. Ермолов стиснул бока коленями, вжался в седло и хлестнул по крупу. Конь рванулся вперёд, но Ермолов чувствовал — надолго не хватит. Ещё верста, может две, и он встанет.

Плевать. Дойдёт пешком, если придётся. Доползёт.

Панкрат сказал — умоляй. Сотник Владычного полка, человек, перед которым Ермолов невольно тянулся в струнку, — сказал слово «умоляй».

Ермолов служил Князю одиннадцать лет. За эти годы он входил в любые двери с ноги, брал людей за горло и ставил на колени одним взглядом. Он был жёсткой рукой государя, которая не знала слова «пожалуйста».

Сейчас ему предстояло ехать в Слободку, к парню, которого его государь пытался сломать, и просить этого парня спасти жизнь своему мучителю.

Лес расступился, и впереди замерцали огни. Тёмная громада стен, тусклые факелы на воротах. Ермолов направил коня к боковому проезду, который гвардия использовала для ночных выездов, — стража знала его в лицо и пропустила молча.

Улицы были пусты. Слободка спала.

Дом Веверина он знал. Невысокий, крепкий, с резным крыльцом и красивым забором. Ермолов спешился у калитки, и конь тут же осел на задние ноги, роняя голову. Загнал.

— Ждать здесь, — бросил он гвардейцам.

Подошёл к крыльцу. Постоял секунду, собираясь с тем, что осталось от гордости. Потом поднял кулак и ударил в дверь.

За дверью было тихо. Потом скрипнула половица и послышались осторожные шаги.

Дверь приоткрылась на ладонь.

В щели блеснуло лезвие ножа. Над ножом показалось молодое, хмурое лицо, с тяжёлым взглядом исподлобья. На него смотрел Матвей, первый ученик Веверина.

Мальчишка увидел золотое шитьё на гвардейском плаще, и его глаза стали жёсткими.

«Решил, что пришли арестовывать,» — понял Ермолов. — «Перед финалом. Ночью. По-подлому. И готов стоять в дверях с кухонным ножом против гвардейца в броне.»

Ермолов медленно поднял руки ладонями вперёд, в жесте, которого он не делал ни разу за одиннадцать лет службы.

— Мне нужен Александр, — сказал он, и собственный голос показался ему чужим. — Мы не нападаем и арестовывать не собираемся. Зови его, парень. Ради Бога.

Матвей не двинулся. Стоял в дверном проёме с ножом и смотрел на Ермолова так, как смотрит сторожевой пёс.

За его спиной послышались другие, более уверенные шаги.

Сашка появился в сенях. Он посмотрел на гвардейский плащ с золотым шитьём. На загнанных коней за забором и Ермолова с поднятыми руками. Рыжие брови чуть сдвинулись.

— Матвей, опусти нож, — сказал он негромко. Потом посмотрел на Ермолова. — Говори.

Ермолов сглотнул. Слова, которые нужно было сказать, стояли в горле, как рыбья кость.

— Бобровка, — начал он. — Князь. Старая рана, осколок внутри. Скакал, сорвал с места. Железо вылезло и упёрлось в жилу у сердца. Щипцами не взять — зубцами порвёт. Вырезать нельзя — убьёт. Панкрат пытался…

— Панкрат не справился? — перебил Сашка.

— Он сказал, что грубой силой тут смерть. Нужна алхимия. Он сказал…

Ермолов замолчал. Собрался с духом и произнёс то, от чего его гвардейская гордость скрежетала, как ржавый засов:

— Он сказал что только ты и твои руки могут помочь. Если ты не поедешь, до утра государь не доживёт.

Слободка спала. Где-то за заборами тявкнула собака и замолкла. Лунный свет лежал на крыльце косой полосой, разделяя Ермолова и Сашку.

Сашка стоял на пороге и молчал.

Ермолов смотрел в его ясные спокойные глаза и не мог прочитать в них ничего.

Матвей стоял за Сашкиным плечом с опущенным ножом и ждал. Наверху скрипнула половица — дом просыпался.

А Сашка молчал.

Ермолов понял, что больше нечего говорить. Всё сказано. Просьба произнесена, слова Панкрата переданы. Осталось одно — ждать ответа человека, у которого было больше причин отказать, чем согласиться.