Шеф с системой. Великий турнир (СИ), стр. 27
Трибуны ревели, топали, хлопали. Наталья что-то кричала в рупор, но Матвей уже не разбирал слов — звук слился в сплошной гул.
Захар шёл к нему через помост.
Тимка заткнулся и отступил. Гришка отцепился от ноги. Даже трибуны чуть притихли, потому что огромный мясник, который шёл через помост, выглядел так, что дорогу ему уступили бы и без просьбы.
Захар остановился в шаге. Посмотрел на Матвея сверху вниз — как смотрел в начале этапа, когда считал его мальчишкой с модными медальончиками. Только глаза у него сейчас были другими.
Он протянул руку.
Матвей крепко, молча, пожал её, глядя Захару в глаза. Рука мясника сомкнулась на его ладони и сжала.
Захар кивнул и отпустил. Развернулся и пошёл к своему столу.
Наталья подняла рупор.
— Гости! Счёт турнира — два-один! Слободка ведёт! Остался один этап — Корень Земли! Александр Веверин против Анны Мстиславовны! Финал!
Арена взревела снова, но Матвей уже не слушал. Он искал глазами одного человека — того единственного, ради которого стоял над горшком и ловил секунду между совершенством и горечью.
Сашка стоял у ограждения, чуть в стороне от общей толпы. Прислонился плечом к деревянному столбу и просто смотрел на Матвея. А потом улыбнулся и кивнул.
Матвей чуть склонил голову в ответ.
Ему не нужен был рёв трибун, похвала судей и даже рукопожатие Захара.
Ему нужен был этот кивок. Один кивок от человека, который вытащил его с самого дна, где он чуть не умер, и дал причину жить.
Матвей улыбнулся. Впервые за весь этап.
Счёт два-один. Впереди — финал. Сашка против Анны, и от этого боя зависит всё.
Но это уже не его война. Свою он отвоевал.
Глава 13
Всеволод вызвал их сразу после арены.
— Счёт два-один, — сказал Всеволод когда Мстислав и Оболенский вошли. — Остался финал. Анна против Веверина. Если она проиграет или сведёт вничью — мы проиграли. Если выиграет… — он не закончил, потому что заканчивать не требовалось. Все трое умели считать. — Мне нужен план. Что мы делаем, чтобы гарантировать победу Анны? Нужно ударить по самому Веверину. Он не должен выйти на турнир. Делайте что хотите, но мы должны победить.
Тишина. Угли в камине потрескивали, выбрасывая рыжие искры.
Мстислав стоял у камина, заложив руки за спину. Старый лис молчал дольше обычного. Это мрачное и задумчивое молчание стало ответом раньше, чем прозвучали слова.
— Нет, государь.
Всеволод посмотрел на него с удивлением.
— Что — нет?
— Моя дочь выйдет и будет драться честно. Без подстраховок, перехваченных продуктов, увечий и прочей грязи. Любой другой исход уничтожит её имя, а вместе с ним — честь моего рода.
— Честь рода, — повторил Всеволод с таким выражением, словно угольев в рот набрал. — Ты ставишь честь своего рода выше приказа Великого Князя?
Мстислав посмотрел ему в глаза. С жалостью посмотрел! Как на больного, с которым опасно и трудно договариваться!
Гнев начал подниматься где-то в глубине живота князя!
— Да, государь, — сказал Мстислав. — Ставлю.
Всеволод перевёл взгляд на Оболенского.
— А ты? Хочешь что-то сказать по лицу вижу. Так говори!
Ревизор Тайного Приказа стоял у двери с непроницаемым лицом, но голос его звучал суше, жёстче чем обычно.
— Государь, я выполнил ваш приказ на этапе «Дары Воды». Перехватил рыбу, зачистил рынок. Сделал грязную работу, против чести. Результат — ничья. Мальчишка вывернулся с карасями из ледника, а мы получили позор, о котором рыбаки уже шепчутся на причалах. Тайный Приказ существует для защиты державы. Не для войны с поварами. Я больше в этом не участвую.
— Не участвуешь, — Всеволод поднялся из-за стола. — Ты мне отказываешь. Мстислав мне отказывает. Кто ещё мне откажет? Феофан? Иларион? Может, Гришка шестилетний тоже скажет «нет, государь»?
— Гришка уже сказал, — негромко заметил Мстислав Данилович и улыбнулся. — Когда закрыл перед вами дверь трактира.
Ярость поднялась из живота. Двое его людей стояли перед ним и отказывали в лицо. Не предавали — хуже.
Всеволод открыл рот, чтобы приказать — бросить обоих в темницу, отобрать печати, разжаловать. Слова уже стояли на языке.
Боль ударила раньше.
Старая рана под рёбрами проснулась и скрутила грудную клетку. Спазм перехватил дыхание. Всеволод согнулся, упёрся кулаками в стол и стиснул зубы.
Мстислав шагнул к нему.
— Не трогай! — Всеволод выпрямился. Пот выступил на лбу, рана пульсировала тупым огнём. Душно. Каменные стены давили, потолок давил, собственный камзол давил. Воздуха не хватало.
Он рванул застёжки. Пуговицы брызнули по полу, камзол полетел на стол.
— Идите, — сказал он хрипло. Не «пошли вон», не «вон из моих глаз» — просто «идите», и это тихое слово прозвучало страшно.
Мстислав и Оболенский переглянулись. Поклонились и вышли без звука.
Всеволод стоял над столом, упираясь кулаками в дерево, и слушал, как затихают их шаги за дверью. Рана жгла. Ярость жгла. Одно от другого он уже не отличал.
Город лежал за окном. Его город, который теперь смотрел мимо него, на рыжего повара из трущоб. На повара, который отнял город, а потом отнимет государство, потому что он плетёт заговор, а эти дураки вокруг ничего не видят и не понимают! Купились на его посулы и бредут теперь за ним как телята за пастушком!
Он постоял, дождался, пока боль из острой станет тупой, и позвал Ермолова.
— Коней седлай. Хочу проехаться, подышать.
— Куда, государь?
— Куда дорога выведет. Мне нужен воздух.
Ермолов кивнул и вышел. Внизу загрохотали сапоги, заржали лошади, звякнула сбруя.
Всеволод накинул простой дорожный плащ, застегнул на одну пуговицу и вышел из кабинета. По коридору, по лестнице, через двор — не оглядываясь, не останавливаясь.
Впервые он не знал, что делать. Оба советника отказали. Церковь на стороне повара. Город на стороне повара. Собственные мастера — на стороне повара. Завтра финал, и если Анна проиграет — он потеряет весь север.
Конь ждал у крыльца. Всеволод вдел ногу в стремя, качнулся в седло и тронул поводья.
Ночная дорога приняла его.
Ночная дорога лечит лучше любого лекаря.
Всеволод пустил коня шагом и дышал. Прохладный воздух входил в лёгкие и забирал с собой по капле ярости, с каждым вдохом. Позади, в десяти шагах, цокали копыта гвардейского конвоя — восемь всадников, Ермолов впереди. Они молчали. Умные люди, научились чувствовать, когда Князю нужна тишина.
Дорога вилась через ночной лес. Луна светила сквозь ветви, и тени ложились на землю кружевом, которое двигалось и дышало от ветра. Пахло хвоей, сырой землёй и чем-то речным.
Всеволод думал не о турнире — о том, что случилось раньше. Ещё совсем недавно он приехал в этот город хозяином. Великий Князь Севера, чьё имя произносят стоя, чей взгляд заставляет людей опускать глаза. Приехал и обнаружил, что его город смотрит мимо него. На рыжего парня из трущоб, который жарит мясо и учит детей.
И на все это еще можно было бы закрыть глаза, если бы рыжий не был так упрям. Переехал бы во дворец, варил бы все что нужно по приказу, лечил князя и не было бы никаких проблем как и этого турнира.
Но Веверин упёрся, а сам Всеволод не мог потерять лицо. Так и произошло то, что произошло.
Конь шёл ровно, покачивая седока. Рана под рёбрами ныла. Лекари латали, мази снимали жар, но сама старая рана сильнее болела каждый раз, когда он выходил из себя. А он выходил всё чаще.
Два человека, которым он доверял, посмотрели ему в глаза и сказали «нет».
Всеволод сжал поводья.
Рыжий повар залез и им в головы, и подчинил их собственной воле. Как сделал это с Иларионом, с Феофаном и остальными. Теперь Всеволод остался один против них всех.
Конь перешёл на рысь. Тряска ударила по ране, и Всеволод качнулся в седле, но стиснул зубы и не придержал повода. Боль — хорошо. Боль прочищает голову лучше любого советника.