Шеф с системой. Великий турнир (СИ), стр. 26

Лоран взял вилку. Подцепил ломтик, обмакнул в соус и положил в рот.

Жевал долго. Матвей стоял у своего стола и смотрел, как двигается челюсть заморского купца. Лоран проглотил, открыл глаза и потянулся за костным мозгом на хлебе. Откусил. Прожевал. Положил хлеб обратно на доску и посмотрел на Захара.

— Мясо, от которого хочется плакать, — сказал он. — Грубо. Честно. Великолепно.

Демидов доел свой кусок, вытер рот рукавом и ткнул пальцем в плошку с соусом.

— А это что за дьявольщина? Из чего варил?

— Из обрезков, — ответил Захар. — Плёнки, жилы, хрящи. То, что другие выбрасывают.

— Из мусора? — Демидов поднял бровь.

— Из зверя, — поправил Захар и голос его стал угрожающим. — Мусора в звере не бывает.

Феофан положил вилку и молча кивнул. На его старом лице Матвей прочитал уважение к Захару.

— Наталья! — позвал Демидов. — Скажи там залу, что если этот здоровяк когда-нибудь откроет свой трактир — я вложу в него всё, что имею!

Трибуны заорали одобрительно. Захар стоял с каменным лицом, но Матвей видел, как дрогнули его пальцы, сжатые на предплечьях.

— А теперь, — Наталья повернулась к Матвею, и голос её стал тише. — Мастер Матвей. Ваша очередь.

Матвей поднял доску.

Оленья лопатка лежала на дереве. Только мясо. Одно мясо, покрытое чёрным зеркалом, от которого поднимался тонкий хвойный дух.

Он пошёл к судейскому столу. Тридцать шагов через помост. Трибуны притихли — после Захаровой мощи они ждали чего-то равного по силе. А Матвей нёс доску, на которой лежал один кусок мяса.

Наталья шла рядом и молчала. Она уже нюхала этот запах дважды и знала, что слова тут не помогут.

Матвей поставил доску перед судьями.

Три пары глаз уставились на оленину. Лоран наклонился первым, и его тонкие ноздри дрогнули. Он втягивал воздух медленно, словно знаток вина, который пытается разобрать букет. На его лице проступило удивление, потом непонимание, потом что-то похожее на растерянность.

— Хвоя, — пробормотал Лоран. — Можжевельник. И под ними… лес. Целый лес.

Феофан взял нож и разрезал мясо. Лезвие прошло без сопротивления, и на срезе показалась рубиновая мякоть, от которой поднялся пар, пропитанный таким ароматом, что Демидов рядом шумно сглотнул.

— Матерь Божья, — сказал Демидов. — Оно пахнет дождём. Мясо пахнет дождём!

Лоран отрезал тонкий ломтик. Жю потянулся за ножом. Положил в рот.

Матвей смотрел на него и ждал.

Лоран закрыл глаза и вдруг замер. Перестал жевать и просто держал мясо во рту, будто боялся проглотить и потерять то, что чувствовал.

Демидов ел быстрее. Откусил, прожевал — и замер с открытым ртом.

— Как, — сказал он и не закончил. Взял ещё кусок, побольше. Снова замер.

Феофан попробовал последним. Положил в рот маленький кусочек и замер, а потом улыбнулся и принялся кивать, словно в такт музыке, которую слышал он один.

Наталья стояла рядом и переводила взгляд с одного судьи на другого.

— Гости, — сказала она в рупор, и голос её дрожал. — Я не могу вам передать то, что вижу. Мсье Лоран сидит с закрытыми глазами. Фрол Лукич забыл, как говорить. Патриарх Феофан… — она осеклась. — Патриарх Феофан улыбается. Я не видела, чтобы он так улыбался. Никогда.

Арена затихла. Люди смотрели на трёх судей, которые молча сидели над двумя досками и не могли произнести ни слова.

Лоран открыл глаза. Посмотрел на Матвея внимательным взглядом, словно увидел его впервые.

— Расскажи, — сказал он. — Что ты сделал с этим мясом.

Матвей молчал секунду, подбирая слова. Он не умел говорить красиво.

— Обжарил для корки. Положил на еловые лапы с можжевельником. Закрыл горшок и поставил на слабые угли. Потом нанёс жю.

— И всё?

— Всё.

— Томил на еловых лапах, — повторил Лоран. — Я нигде не встречал этой техники. Ни в Западной Короне, ни на Юге, ни на Востоке. Ты положил мясо на хвою, и хвоя вошла в мясо, и мясо стало лесом.

Он помолчал.

— Кто тебя этому научил?

Матвей посмотрел через помост. Туда, где у ограждения стоял рыжий повар со скрещенными руками.

— Мой наставник, — сказал он.

Судьи молчали долго.

Феофан сидел, сложив руки перед собой, и смотрел на две доски. Демидов крутил в пальцах кусок ржаного хлеба, на котором ещё блестели остатки костного мозга. Лоран откинулся в кресле и расправлял манжеты — привычным жестом, который помогал ему думать.

Наталья стояла рядом с рупором и не торопила. Она научилась за эти дни чувствовать моменты, когда нужно молчать.

Трибуны нетерпеливо обсуждали блюда.

Феофан заговорил первым.

— Два зверя на двух досках, — сказал он, и арена утихла. — Кабан и олень. Огонь и тишина. Я ел оба блюда и вот что скажу. Кабан маэстро Морозова — это молитва забойщика, от которой на глаза наворачиваются слёзы, потому что ты чувствуешь — в этом мясе нет ни капли презрения к зверю, который отдал жизнь. Каждая жилка, каждый хрящ обрели голос и запели.

Он помолчал. Трибуны ждали.

— Олень мастера Матвея — другая молитва. Я положил кусок в рот и оказался в настоящем лесу, где пахнет хвоей после дождя и под ногами пружинит мох. Я думал, что меня уже ничем не удивишь. Ошибался.

Он посмотрел на Демидова.

Купец бросил хлебную корку на стол и развёл руками.

— Что тут скажешь, — Демидов покачал головой. — Кабан — это сила. Такую силу я последний раз ел на военном привале двадцать лет назад, когда старый повар зажарил нам вепря на углях. Только у того повара не было соуса из обрезков, а у этого здоровяка есть. Соус, кстати, божественный.

Он повернулся к доске Матвея.

— Но олень. Олень — это другое. Я не могу объяснить. Сила кабана понятна — она бьёт, и ты падаешь. А олень словно в тебе растворяется. Я до сих пор чувствую этот вкус, хотя съел кусок пять минут назад. Он не уходит.

Наталья повернулась к Лорану.

— Мсье Лоран?

Заморский купец сидел, сцепив пальцы. Он молчал так долго, что трибуны зашевелились.

— Мясо, — начал он, — мясо подают везде. При дворах, в тавернах, на кораблях, в полевых лагерях. Мясо бывает разным — великолепным, хорошим, скверным, отвратительным. Но оно всегда остаётся мясом. Куском зверя, приготовленным огнём. Сегодня я попробовал две вещи, которые перестали быть просто мясом.

Он встал.

— Кабан маэстро Морозова — это древний, мощный эпос, от которого хочется бить кулаком по столу и петь боевые песни. Я склоняю голову перед этим мастером, потому что его уважение к зверю настоящая вера.

Захар стоял, скрестив руки, и не шевелился.

— Олень мастера Матвея, — продолжил Лоран, — это не эпос. Это… — он подбирал слово, и Матвей видел, как двигаются его губы, перебирая и отбрасывая слова. — Это алхимия. Парень взял дешёвую жёсткую лопатку, положил её на еловые ветки, закрыл горшок и сотворил то, чего не знает ни один двор от Запада до Востока. Техника, которой нет в книгах. Вкус, которого нет в памяти. Я не встречал этого никогда.

Он обвёл арену взглядом.

— Оба мастера достойны победы. Но судья обязан выбрать. Я выбираю.

Тишина. Люди не дышали.

— Победа присуждается мастеру Матвею, — сказал Лоран. — Потому что мастерство Морозова можно встретить — редко, но можно. Алхимию Матвея — нельзя. То, что он сделал с мясом, не существовало до сегодняшнего дня.

Секунда тишины.

Арена взорвалась.

Тимка перемахнул через ограждение и влетел на помост.

— Матвей! — заорал он так, что рупор Натальи показался шёпотом. — Ма-а-атвей!!!

За ним повалили остальные. Макар перелез молча, Гришка пролез под перилами — ему не нужно было перелезать, он просто проскользнул, как мышонок. Тимка добежал первым, налетел на Матвея и повис у него на шее. Матвей пошатнулся — Тимка был лёгким, но врезался с разгону.

— Ты их сделал! — орал Тимка. — Ты сделал этого медведя!

— Слезь с меня, — сказал Матвей.

— Не слезу! Ты победил!

— Слезь, Тимка. Я упаду.

Гришка подбежал и обхватил Матвея за ногу. Макар стоял рядом и хлопал его по плечу.