Шеф с системой. Великий турнир (СИ), стр. 19
— Хорошая штучка. Маленькая только. Ещё одну можно?
«Маленькая.» — Анна стиснула зубы.
А потом грузчик впился зубами в Сашкин свиток.
Анна смотрела на его лицо и прекрасно увидела этот момент — когда человек кусает и перестаёт думать. Глаза его расширились, он зажмурился и издал утробный звук, от которого женщина и подмастерье одновременно повернули головы.
— Вкуснятина! — сказал грузчик с набитым ртом. — К нему бы еще квасу холодного или эля!
— Так вон наш знакомец, — Сашка указал на бочку и знакомого пивовара рядом с целым выводком подмастерьев. — У него и квасок, и пиво.
Сок тёк по пальцам мужика и капал на землю. Хрустящее мясо, кислая капуста, острый чесночный соус — всё это смешалось в один удар, от которого грузчик жевал так, будто его кормили впервые в жизни. Он доел свиток за тридцать секунд и посмотрел на Сашку.
— Ещё, — сказал он. — Сколько стоит?
Женщина протянула руку.
— Дай попробовать.
Сашка завернул второй свиток и протянул с такой хитрющей улыбкой, что у Анны аж глаз задергался.
— Ох, — она прижала ладонь к щеке. — Ох, мать моя. Мясо-то хрустит! А капуста-то кислая, а соус жжёт! Ох!
Подмастерье бросил недоеденную тарталетку на прилавок и потянулся к свиткам.
Анна смотрела, как её надкусанная, брошенная тарталетка лежит на доске.
«Нежно. Как у боярина на именинах.» — Хуже приговора она не слышала.
Трое первых покупателей стояли перед лотком с Сашкиными свитками в руках и жевали с таким остервенением, что чавканье было слышно на соседних рядах.
— Ну что, — Сашка повернулся к ней. — Моя взяла, Анька!
Анна стояла и смотрела на брошенную тарталетку.
Тысячи часов у плиты. Лучшие наставники континента. И её мусс проиграл куску жареного мяса в лепёшке.
— Это улица, Анна, — вдруг сказал Сашка серьёзно. — Улица хочет горячего, сытного, острого, такого, чтобы сок тёк по подбородку и хотелось орать от удовольствия. Понимаешь? Ты совершенно не знаешь людей, Аня. Более того, ты не уважаешь простых людей и это ещё хуже.
«Он знал. С самого начала знал. А я нет. Потому что я готовила для людей, которые едят серебряными вилками, и забыла, как едят те, кто платит медяками.»
Анна молча сложила формочки в корзину. Задвинула под лоток. Достала овощной нож и посмотрела на горшок с квашеной капустой.
— Показывай, — сказала она, — как резать овощи для твоей мешанины.
Сашка улыбнулся и кивнул.
— Капусту оставь как есть, она готова. Морковь и репу — тонкой соломкой. Лук — кольцами, крупно. И соус будет на тебе. Сметана, чеснок и что хочешь добавить. Тридцать секунд на порцию.
Анна взяла морковь и начала резать.
Морковь ей не нравилась, потому что она была подвявшая, зимняя, с вялой кожицей и тусклым оранжевым нутром. На дворцовой кухне такую выбросили бы не глядя. Здесь — это был основной продукт, и Анна заставляла себя не думать о том, что она всегда работала с овощами, которые собирали утром и к полудню клали ей на стол.
«Работай с тем, что есть. Хватит ныть.»
Она взяла нож и начала шинковать тонкой, одинаковой соломкой. Каждая полоска шириной в толщину ногтя и длиной в два пальца. Нож ходил так быстро, что Сашка, разогревавший лист, обернулся на звук.
— Красиво, — сказал он.
— Не мешай.
— Только быстрее надо. Людям плевать, что у тебя соломка по линейке.
Анна не подняла головы. Нож не замедлился.
— Если резать криво — овощи отдадут разное количество сока, — сказала она тем ледяным тоном, которым разговаривала с поварятами, путавшими бланширование с варкой. — Толстые куски останутся сырыми, тонкие раскиснут. Лепёшка размокнет за минуту, и твой свиток развалится в руках у покупателя. Если ты привык рубить, как дровосек, Веверин, не лезь к тем, кто понимает в текстурах.
Сашка довольно хмыкнул — Анна слышала разницу и от этого разозлилась ещё сильнее.
«Он нарочно. Подначивает, чтобы я работала злее. И я работаю злее. Скотина рыжая.»
Морковь кончилась. Анна взялась за репу. Та была ещё хуже — жёсткая, волокнистая, с деревянной сердцевиной. Анна срезала верхний слой, добралась до плотной мякоти и начала шинковать с такой скоростью, что доска под ножом застучала дробью.
Сашка жарил мясо. Она слышала шипение грудинки на раскалённом листе, чувствовала дымный жирный запах, от которого сводило живот, хоть она и не хотела этого признавать. Его лопатки мелькали над листом — переворачивали, сдвигали, подбрасывали. Движения у него были грубые, широкие, совсем не похожие на её точность. Но быстрые. Очень быстрые.
«Он работает, как кузнец у горна. Без изящества, но с таким чувством огня, которому не учат ни в одной школе.»
Анна тряхнула головой и вернулась к репе.
С соседнего лотка долетел Тимкин голос — пацан орал на Захара так, что слышно было через три ряда.
— Мельче руби, здоровый! Мельче! У меня тесто порвет из-за твоих кусков!
— Я мельче и рублю! — ревел Захар.
— Это ты называешь мельче⁈ Это кусок размером с мою голову!
Анна покосилась в их сторону. Тощий мальчишка стоял на ящике, чтобы быть вровень с Захаром, и тыкал пальцем в его разделочную доску. Захар багровел, сжимая тесак, и выглядел так, будто раздумывает — рубить мясо или мальчишку.
«Хоть кому-то хуже, чем мне.» — подумала она с усмешкой.
— Лук, — сказал Сашка за её спиной.
Анна взяла лук и начала резать. Она нарезала — быстро, ровно, каждое кольцо одинаковой толщины, потому что иначе не умела. Руки знали один способ — правильный.
— Теперь соус, — Сашка кивнул на крынку со сметаной. — Это твоя территория. Делай что хочешь, но чтобы за тридцать секунд можно было плеснуть на порцию.
Анна открыла крынку, в которой была густая деревенская сметана. Жирная, с кислинкой. Рядом — головка чеснока, пучок укропа, горшочек с горчицей.
«Соус — моя территория. Ладно, Веверин. Покажу тебе территорию.»
Она раздавила чеснок плоскостью ножа — четыре зубчика, одним ударом. Мелко порубила, ссыпала в сметану. Добавила рубленый укроп, щепотку соли, ложку горчицы. Перемешала. Попробовала. Чеснок бил по языку, горчица жгла, укроп давал свежесть, а сметана связывала всё в густой острый крем.
Хорошо, но не идеально.
Анна посмотрела на Сашкины склянки с тёмным содержимым. Одна — дымное масло, она уже знала этот запах с арены. Вторая — что-то незнакомое, густое, почти чёрное.
— Что во второй? — спросила она.
— Грибная пыль, — Сашка обернулся. — Сушёные лесные грибы, перетёртые в порошок. Даёт ту самую глубину, про которую Тимка на арене говорил. Пятый вкус.
— Дай.
Сашка протянул склянку. Анна открыла, понюхала, зачерпнула щепотку и добавила в соус. Перемешала. Попробовала.
«Ох.»
— Ну как? — спросил Сашка, не оборачиваясь.
Анна промолчала и убрала склянку на свою сторону стола. Сашка заметил и усмехнулся, но ничего не сказал.
«Я не скажу ему, что это гениально. Не дождётся.»
Заготовки были готовы. Гора тонкой морковной соломки. Гора репы. Миска с крупными луковыми кольцами. Горшок квашеной капусты. Крынка с соусом, от которого Анна уже трижды зачерпнула попробовать и каждый раз злилась, что хочется ещё. Стопка тёплых лепёшек, которые Сашка разогревал на краю листа. Гора нарубленной, прожаренной до хруста свиной грудинки, от которой шёл такой запах, что у монаха возле сундука дрожали ноздри.
Ярмарка уже кипела. Очередь начала собираться ещё до гонга — десять человек, двадцать, тридцать.
— Готова? — спросил Сашка.
Анна посмотрела на свои ножи, на ровные горки овощей, на крынку с соусом. Потом на толпу, которая росла с каждой минутой. Жадные голодные лица, кошельки в руках, дети на плечах отцов.
«Триста человек. Четыре часа. Я никогда в жизни не кормила толпу. Я даже не знаю, как это делается. Но я не покажу ему, что боюсь.»
— Готова, — сказала она.
Где-то за рядами ударил гонг. Звук прокатился над ярмаркой, и толпа качнулась вперёд.