Плененная (ЛП), стр. 48

Он заглатывал больше воздуха, чем молока, выпуская соску каждый раз, когда по телу проходил судорожный вздох. Слезы все еще блестели на его густых ресницах, обрамлявших тускло-зеленые глаза, которые в сумерках зимнего дня казались больше человеческими, чем ветусианскими.

— Какое-то время ты не будешь выходить из дома.

Я сам не понимал, зачем это сказал. Чтобы разозлить ее? Вырвать хоть какой-то выкрик? Хоть что-то, что доказало бы, что я не разрушил ее окончательно?

— И я не хочу, чтобы Анна тебя навещала. Я выставлю охрану, чтобы ты оставалась дома и получала лечение, пока твой разум не восстановится.

Ничего.

Даже не моргнула.

Я подошел к ней, ища ее душу там, где была лишь пустота.

— Ты слушаешь? Слышишь меня?

— Да.

Четкий ответ, взгляд расфокусирован.

— Тебе нечего мне сказать?

Проклятие? Оскорбление?

Даже головой не покачала.

В мучительной попытке вернуть ее к жизни я пал ниже, чем когда-либо.

— На следующей неделе я планировал привезти твою мать. Сюрпризом. Я отложу ее визит, пока ты не придешь в себя.

Я пристально следил за ней, но вместо искры не нашел… ничего.

Тогда я снова рухнул перед ней на колени.

— Чего ты хочешь, анам гайл? Скажи мне, потому что я не знаю, что делаю. Хочешь, чтобы я пошел против Империи ради тебя? Против наших традиций? Того, во что мы верим? Против того, кто мы есть? Мне вывести первую бригаду и сровнять Сенеку с землей вместе с Хранителями? Или самому напасть на них и стать убийцей, каким меня все и считали?

Я пристроил бутылочку на груди Габриэля и встряхнул ее за руку, готовый трясти до самого основания костей.

— Отвечай! Что мне делать?

— Уйти, как обещал.

Она не сказала это мне в лицо. Эти три слова просто просочились в комнату едва слышным шепотом, взгляд ее был так далеко, что даже я понял: мне придется пересечь галактики, чтобы найти ее.

Она хотела, чтобы я ушел.

Она была сломлена.

Я сломал ее.

Осознание этого окутало меня тьмой, которой я не знал прежде. Тьмой более глубокой, чем долгие месяцы изоляции во время созревания.

Я думал, что знаю, что такое мрак.

Но не такой.

Только не такой.

Я кивнул, хотя знал, что она не видит.

Положил сына ей на колени, поправив ее руки так, чтобы она его баюкала.

Что еще я мог ей дать? Ничего.

Она крепко прижала его к себе, будто боялась, что его заберут прямо сейчас. И за ними придут.

— Что ж, — сказал я, поднимаясь. — Я уйду, и наш договор будет исполнен. Тебе больше нечего от меня желать, кроме той поддержки, о которой мы договорились. И мне больше нечего просить у тебя.

Я оставил их там, на кухне.

Повернулся спиной к семье, которой у меня никогда не будет.

Глава 28



Торин

Для воина дефицит сна не должен был стать помехой, но мои глаза покраснели и горели огнем. Когда-то я называл «Ардев-5» своим домом. Каким же я был дураком. Три одинокие ночи в каюте доказали мне, что это место что угодно, но только не дом.

Я глубоко вдохнул и шагнул в сектор воинов третьей страты, расширение легких отозвалось болью в израненном сердце. Стоило мне войти в главный зал, как спины присутствующих выпрямились, а следом посыпались глубокие поклоны — мозолистые руки прижаты к пояснице.

— Командор, — управляющий комплексом вытянулся в струнку. Его фигура обладала той мощью, которую я ценил в воинах. — Если бы вы предупредили о визите, мы бы подготовились к торжественной встрече.

— Я не желаю торжеств. Я здесь лишь для того, чтобы убедиться в соблюдении протокола. В частности, меня интересует, как освоились новоприбывшие люди. Мне доложили, что в ваш комплекс направили тридцать одного ребенка?

— Так точно, сэр. Наша страта невелика, но мы ей гордимся. Прошу за мной.

Он повел меня по белому коридору, по обе стороны которого тянулись стеклянные двери.

— Спальные помещения и зоны отдыха находятся наверху. У нас десять тренировочных рингов для детей от восьми лет. Три стрелковых тира. Три зоны с регулируемой гравитацией для развития ловкости и укрепления мышц.

— Каков возраст людей?

— От четырех до восьми лет, сэр. — Он открыл одну из дверей плавным жестом. — Детей старше восьми лет труднее интегрировать, их способности к освоению языка сильно ограничены.

Я вошел в зал. На черных тренировочных матах нового здания уже ощущался запах пота.

— Вы обучаете их ветусианскому?

— А также общекосмическому, сэр. — Он глубоко вдохнул, готовясь выкрикнуть команду.

— В этом нет нужды, — я остановил его. — Пусть продолжают заниматься, я просто понаблюдаю.

— Слушаюсь, Командор.

Сцепив за спиной подрагивающие руки, я пошел по залу. Сердце волочилось за мной следом, как непосильная ноша. Маленькие ветусианцы изгибались всем телом, преодолевая препятствия. Другие выкрикивали кодекс воина короткими залпами фраз. То, что раньше наполняло меня гордостью при каждой проверке, теперь оставляло горький привкус во рту.

Я и сам провел почти все детство в воинской страте, и именно это сделало меня Командором, которым я стал. Разве не я принес мир на планеты? Правосудие — мародерам? Разве не я стяжал честь в бесчисленных битвах?

Никчемные достижения в тени мирной семьи.

Маленький мальчик с тускло-зелеными глазами перебирал руками голографический пазл Гадорианской системы. Он сидел, скрестив ноги, черные штаны были великоваты и длинноваты для его человеческого телосложения.

— Честь воину, — поприветствовал я его на ветусианском и опустился на пол рядом.

— Ибо черная ткань соткана из доб-лести.

— Доблести. — Я мягко кивнул и продолжил на английском: — Как тебя зовут?

— Мигель, — он мельком взглянул на воротник моей формы и добавил: — Командор, сэр.

— Над чем ты сейчас работаешь?

Его руки постоянно тянулись ко лбу, поправляя волосы, которые, верно, были там раньше, но теперь были коротко острижены.

— У меня есть… планета.

— И что это за планета?

Он указал на пазл:

— Вот эта.

— Да, но как она называется?

— Ага! — Он радостно захлопал в ладоши. — Это «Невас-5». Она зеленая.

Последнее слово сорвалось на визг — напоминание о том, насколько мал этот ребенок. Неспособный контролировать голос в самые неподходящие моменты, он весь дергался, будто еще плохо справлялся со своими нетерпеливыми конечностями.

Я долго сидел рядом с ним, погруженный в мысли, пока Мигель напевал какую-то песенку. Это напомнило мне, как Иден баюкала Габриэля, слова часто были бессмысленными, но дело свое делали. Нашлось ли у моей пары время принять душ? Плачет ли она перед сном? Думает ли она обо мне так же, как я о ней — с этой жгучей раной в груди, сделавшей сердце открытым и беззащитным?

— A mi burro, a mi burro, — пел Мигель, и нежность его голоса заставляла мое дыхание замирать. — Le duele la cabeza… ммм… да… да…

— Можешь объяснить мне, кто такой «бурро»?

Он повернулся ко мне с усмешкой и высоко поднял ладони за ушами.

— Ослик — это как, ну, как лошадка, только у него бо-ольшие уши и он делает «и-а-а»! Мама говорит, у абуэло был ослик. Его звали Пепе.

Его губы задрожали, и в тот же миг я почувствовал, как к моему бедру прилило тепло. Я посмотрел вниз: на черном мате между нами быстро росла блестящая лужа. Обмочился ли я сам, когда меня забрали у Нифала? Глотал ли я слезы?

— Офицер Хелем, — позвал я через плечо. Воин тут же подбежал к нам. — Ребенок обмочился. Отведите его наверх, пусть вымоется и получит свежую форму.

— Слушаюсь, Командор. — Он помог Мигелю подняться и указал помощнику на него. — Его мать утверждала, что он контролирует мочеиспускание, но она явно ошиблась. Прошу прощения. Я накажу его…

— Ребенок не заслуживает наказания в столь нежном возрасте. — Я поднялся, не обращая внимания на теплую мочу, стекающую по ноге. — Немедленно покажите мне его койку.