Плененная (ЛП), стр. 46

Доктор огляделся и заерзал на своем маленьком табурете. То, как он прочистил горло, только добавило неловкости.

— Среди земных женщин часто встречается нежелание узнавать пол. Это сохраняет интригу и азарт, не так ли?

Минута тишины, а затем грубое:

— Хорошо. Я узнаю пол после обследования.

Вскоре вокруг шара света сформировалась голограмма, показывающая «фасолинку» с двумя зачатками рук, двумя зачатками ног и мерцающим светом в самом центре.

Это совсем не было похоже на человека, и все же я отчетливо почувствовала, как Торин улыбнулся. Это был лишь вздох, быстрый выдох, но я знала без сомнений — в нем была радость, гордость и все то, чего он не заслуживал чувствовать. Не тогда, когда для него так просто отдать нашего ребенка, как только тот научится складывать слова в предложения.

— Чудесно, — сказал доктор Уильямс. — Сердце сильное, мозг хорошо развит. Срок примерно девять-десять недель. Просто держите его там в уюте, и сомневаюсь, что у нас возникнут проблемы. Хотите, чтобы я загрузил голографическую запись на ваши коммы?

— Да, пожалуйста, — ответил Торин.

Я промолчала.

Просто выскользнула из-под сканирующей перчатки, надела пальто, схватила Габи и вышла из кабинета. Зал ожидания все еще был переполнен. Я пробралась к выходу и направилась к черному скайкару с тонированными стеклами. И если это не выдавало в нем машину Торина, то водитель, бросившийся открывать мне дверь, подтвердил это окончательно.

Я забралась внутрь и забилась в самый угол, прижимая к себе того, кого считала своим сыном, лоб мой уперся в запотевшее окно. Через три минуты дверь закрылась. Сиденье качнулось. Машина взяла курс на дом.

— Тебе нездоровится? — донеслось рядом.

— Нет.

Я не могла заставить себя сказать что-то еще из страха перед тем, что может сорваться с моих дрожащих губ. Парализующая тревога снова терзала мое тело, я чувствовала себя запертой в клетке с хищником. Я была пленницей. Племенной кобылой. Утробой на один год и матерью на четыре. А после, возможно, снова утробой.

Подушка сиденья скрипнула, и вскоре я почувствовала тепло Торина.

— Ты уверена, что не хочешь узнать пол?

— Уверена.

Его выдох коснулся моей шеи.

Он был близко. Слишком близко.

— Ты расстроена из-за того, что я поздно вернулся из Дунатала? Я не всегда буду так много путешествовать, я буду…

— Я в порядке.

Но это была ложь.

В глубине души я чувствовала себя величайшей дурой на планете. Возможно, во всей вселенной. Я так усердно работала, чтобы внести свой вклад. Чтобы сделать этот мир лучше для всех. И ради чего? Чтобы давать детям мать только для того, чтобы Империя вырвала их через четыре года?

Сто семь.

Количество моих усыновлений.

Умножьте на три, и я получу число сердец, которые разобьются через четыре года, и это будет моя вина. Не считая моего. Не считая Габи. И уж точно не считая Торина, потому что у него нет сердца.

«Другой ветусианец мог бы поклясться тебе в любви и предложить сердце, но я не стану притворяться, что способен на нечто подобное».

Он предупредил меня за несколько часов до того, как сделал своей. Черт. Почему я была такой идиоткой?

Легкие наполнились свинцом, я боролась за каждый вдох. Как я могла поверить, что он действительно меня любит? Хуже того, как я могла позволить себе влюбиться в него?

Скайкар въехал на дорожку и плавно остановился, но я продолжала сидеть, прижавшись лбом к стеклу. Не в силах говорить, думать. Не в силах чувствовать.

— Я надеялся, ты будешь больше рада увидеть нашего ребенка, — сказал Торин.

— Ну, знаешь что? Я тоже на это надеялась. — Я нажала кнопку, чтобы дверь отъехала в сторону. — Но это было до того, как я узнала, что у меня есть всего четыре года с сыном, прежде чем твои сородичи придут и заберут его у меня.

Глава 27



Торин

Я шел следом за Иден, увязая по икры в снегу, морозный воздух обжигал разгоряченные легкие.

— Ты же поскользнешься и упадешь!

Но моя пара не слушала.

Она высоко поднимала ноги, снег лип к подолу ее длинного зимнего платья, и этот белый порох с яростью прессовался под каждым ее шагом. Что-то привело ее в бешенство, какого я не видел уже давно, а может, и никогда прежде.

Я вошел за ней в дом и молча наблюдал, как она укладывает нашего сына в гравитационные качели. Малыш уже проявлял признаки беспокойства: его головка дергалась резкими, прерывистыми движениями, будто и он почувствовал, как изменилась атмосфера. Воздух в комнате так и искрил от недосказанности, но Иден понадобилось лишь несколько секунд, чтобы дать словам волю.

— Это правда? — спросила она, и лицо ее исказилось в гримасе, точь-в-точь как в тот день, когда она узнала о смерти отца. — Ты действительно придешь и заберешь у меня Габриэля, когда ему исполнится четыре? И того ребенка, которого я ношу сейчас, через год после него?

— Зачем ты спрашиваешь? Ты давно знаешь о стратах. — Я вскинул руки и в недоумении покачал головой. — Их призовут, как и всех детей до них.

— И когда я увижу их снова?

Я выпрямился.

— Когда они полностью созреют и завершат обучение.

— Боже, скажи мне, что это неправда. — Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. — А как же человеческие мальчики? Гибриды?

— Все до единого. А скоро за ними последуют и девочки.

— Скажи, что ты скрывал это от меня намеренно.

Я прищурился.

— С чего бы мне скрывать это намеренно? С нашей первой встречи я был с тобой предельно честен.

Я видел, как та кроха привязанности, что зародилась в ней ко мне, гниет прямо на глазах.

— Лучше бы ты был лжецом, — бросила она.

— О чем ты?

Она закрыла глаза.

— О том, что я предпочла бы быть с лжецом, чем с мужчиной, у которого нет ни сердца, ни совести, ни понятия о семье.

Иден резко прижала ладони ко рту. Вместо того чтобы закричать, она будто втянула крик в себя, и карие глаза темнели с каждой секундой, пока она сверлила меня взглядом.

— Ты… — это было все, что она сказала, стремительно сокращая расстояние между нами. Она изо всех сил толкнула меня в грудь, заставив пошатнуться. — Ты обещал, что я смогу растить нашего ребенка!

Ее кулаки забарабанили по моей груди — тук… тук… тук… — и каждый удар сопровождался звуком, средним между стоном и криком. В голове воцарился хаос, я перехватил ее запястья, понимая, что она причиняет больше боли себе, чем мне.

— Прекрати! — прорычал я. — Немедленно прекрати эту чепуху. Мы будем растить этого ребенка вместе, как растим сейчас Габриэля.

— И как долго, а? Как долго я смогу быть матерью, пока твой вид не придет и не отберет их у меня?

— Мой вид? — По спине пробежал холодок. — Больше нет «твоего» или «моего» вида, Иден. Есть только мы.

Стоило мне отпустить ее запястья, чтобы взять за подбородок, как ее пальцы вцепились в ткань моей формы, и она просто осела на пол.

— Как ты можешь так жить? Торин, это же дети.

— Клянусь Тремя Солнцами… — Я смотрел сверху вниз на свою пару, рухнувшую к моим ногам. — Ты ведешь себя так, будто мы их истязаем. Наши дети вступят в свои страты и станут лучшими воинами или целителями во Вселенной. Почему ты вечно все усложняешь?

— Значит, мы просто замена для экзочрев и дроидов! — Даже будучи лишь тенью самой себя, она сорвалась на едкий крик. — Зачем продолжать это безумие, если теперь есть семьи, готовые их воспитывать?

— Такова традиция.

— Традиция?

Она начала биться лбом о мои голени, словно помешанная, и по моим венам ударила горячая ярость.

— Ты хочешь сказать, что так было и тогда, когда у вас еще были женщины? Ты серьезно думаешь, что я в это поверю? Какая мать в здравом уме на такое пойдет?

— Возможно, это молодая традиция, но все же традиция. Именно она сделала нас империей, охватывающей галактики, которые тебе и во сне не снились.