Плененная (ЛП), стр. 24

— На одном из наших кораблей была неисправна термоядерная панель. Во время прыжка через негативную материю судно оказалось в центре пояса астероидов, который быстро разорвал его на части. Один из стыковочных узлов оторвался и начал вращаться, вылетая из пояса, где и врезался в транспорт, перевозивший эти плоды.

Следующий выдох получился прерывистым, я едва не подавилась слезами, ком в горле не давал дышать. Затем, так же быстро, как жар поднялся внутри, он рассеялся, оставив меня холодной, оцепенелой, тонущей в слезах и жалости одновременно.

— Эта миссия, «Гарнизон Земли», едва не провалилась еще до нашего прибытия. В тот день мы потеряли не только инженеров и целителей. Мы потеряли часть нашего будущего. Нашу способность адекватно защищать тех, кто от нас зависит. — Он коснулся губами моего виска, не решаясь поцеловать, но и не в силах отстраниться. — Мы покинули Култум с семью тысячами плодов.

— Здесь нет семи тысяч.

— Верно.

Я смотрела на плод, гадая, как могла не заметить его шрамы с первого взгляда. Они тянулись вдоль грудины, резко сворачивали влево и рассекали сосок. Если у Торина шрамы были темными и огрубевшими, то у малыша они были припухшими, розовыми, с красной полосой посередине. Свежие, еще ноющие.

Я окинула взглядом ряды и принялась считать, но быстро заставила себя остановиться.

— Здесь, наверное, даже тысячи нет.

— Шестьсот тридцать один, — сказал Торин. — Всех остальных мы потеряли при столкновении или вскоре после него, когда они скончались от ран. Некоторых нам пришлось… избавить от страданий. После солнечных циклов войны нам нужно восполнять ряды воинов, поэтому мы делаем все возможное, чтобы вылечить тех, кто остался. У многих установлены бионические органы, как у этого.

Я пошла вдоль ряда, и мой желудок сжимался при виде каждой ноги, обрезанной у бедра. Каждой руки с некротизированной тканью, собирающейся складками у металлических пластин. Каждого нерожденного лица, изуродованного разорванной плотью.

— Что с ними происходит, когда их… собирают? — спросила я, и это последнее слово отдало горечью на языке.

Торин шел следом, и там, где мне приходилось делать два шага, он обходился одним.

— Дроиды растят их с момента сбора до возраста, который на Земле соответствовал бы четырем годам.

— Вы позволяете роботам растить детей? — От этой мысли закружилась голова.

— Боюсь, большинство ветусианских мужчин стали отстраненными, когда речь заходит о воспитании. Многие из них никогда даже не видели ребенка. — Он провел рукой по голографической панели управления, парящей рядом с металлическим держателем. — Я видел их только потому, что Первая бригада отвечает за их защиту. И все же, я бы не знал, как его растить.

Почему я так беспокоилась, я и сама не могла сказать. В конце концов, Торин не будет присутствовать в жизни моего ребенка.

— А что происходит, когда им исполняется четыре?

— Мы распределяем их по стратам в зависимости от физических и когнитивных способностей, — ответил он. — Воины, целители, ученые, инженеры и так далее. До самого совершеннолетия.

К горлу подступила желчь.

— По крайней мере, это объясняет, почему вы без проблем захватываете чужую планету. Трудно ожидать сострадания от того, кто вырос в пластиковом мешке.

— Наш вид вымирает, Иден. — Торин глубоко вздохнул и оперся на металлические перила рядом с нами. — Мы пришли на Землю не за ресурсами и не ради территорий. Несколько десятилетий без женщин изменили нас, и так больше продолжаться не может. Наши мужчины одиноки, они прозябают без достойной цели в жизни.

— А ты одинок?

Я действительно это спросила?

Какая мне разница?

Я вскинула руку, словно пытаясь забрать вопрос назад, но было слишком поздно: я не могла отвести взгляд от его глаз, смягчившихся и подозрительно блестящих.

— Больше нет.

Снова это сострадание в груди.

Теперь, когда оно вырвалось наружу, я не знала, как запихнуть его обратно в ту щель, где ему было самое место. Оно делало мои внутренности тяжелыми, словно камень в желудке.

То, что сказал Торин, звучало логично.

А логика — крайне неудобная вещь, когда пытаешься поддерживать в себе ненависть.

— Полагаю, ты попал в страту воинов, — сказала я, пытаясь вернуться к сухим фактам.

— Мое воспитание немного отличалось, так как я был рожден, чтобы стать Хранителем, — ответил он. — Нифал обучал меня до восьми лет. История межзвездных войн, дипломатия, множество языков, включая твой.

— Но когда ты говоришь, у тебя есть акцент, тогда как у Мелека и большинства ветусианцев в общей зоне его нет.

— Это потому, что у них стоят языковые чипы, которые позволяют идеально имитировать вашу речь. А я ее изучал.

— И сколько языков ты знаешь?

Он вскинул бровь, словно прекрасно понимая, что я задаю все эти вопросы лишь для того, чтобы отвлечься от непрошеных, неуместных эмоций. Вроде той, что подталкивала меня обнять его. Особенно этой.

— Двадцать семь, не считая ветусианского.

То, что Торин образован, не было для меня новостью. Он умел изъясняться красиво, когда хотел, и знал, как вести себя в обществе, если только не охотился на женщин.

— И все ветусианцы, выращенные в экзочреве, спят ночью с включенным светом?

Зачем я это спросила?

Потому что мне не нравилось, что он видел мою слабость? Мои слезы?

Хотела напомнить ему о его слабости, чтобы отвлечь внимание от своей?

Он оттолкнулся от перил и скрестил руки на груди, опустив взгляд в пол.

— Только двое.

— Ты и…

Поправляя рукава куртки, он проигнорировал мой вопрос и кивнул подбородком в сторону движения в дальнем правом углу помещения.

— Нифал спросит, согласна ли ты здесь работать.

Я еще раз окинула взглядом ряды плодов: худенькие, пухлые, с копной волос или всего лишь с пушком. Если бы не отсутствующие конечности, эти младенцы казались бы обычными.

Но я видела младенцев, плачущих по матери, которую они никогда не встретят.

Видела, как они делают первые шаги, и никто не держит их за руку.

Представляла, как они рисуют что угодно, кроме семьи.

В них не было ничего нормального, все в их воспитании шло наперекор природе.

— Как хорошо, что вы пришли. — Нифал подошел к нам, его трость глухо постукивала по металлическому полу. — Торин объяснил, в чем будут заключаться твои обязанности?

— Мы еще не дошли до этого момента, — ответил Торин.

— Вытри слезы, дитя. — Старик промокнул мои щеки рукавом своих белых одежд. — Очень многим из них требуется дополнительный уход. Нужно обрабатывать шрамы. Подрезать отмирающие ткани. Стимулировать поврежденные нервные окончания.

— Я не уверена, что справлюсь. У вас тут медицинское оборудование, которого я в глаза не видела. Я даже прочитать ничего не могу.

Более убедительных оправданий не нашлось. Если я буду выхаживать ветусианцев, кем я стану? Какое место займу в этой масштабной картине вторжения?

Предательница.

— А! — Нифал взял мою руку и положил на свою, сжимающую трость, накрыв сверху другой ладонью. — Дитя, ответь мне на один вопрос. Загляни в этот экзочрево и скажи, что ты видишь.

Я оглянулась через плечо: Торин стоял в нескольких шагах от нас и подбадривающе кивнул.

— М-м-м… малыша?

— Торин, — позвал Нифал. — Сколько раз ты слышал слово линайб — наше слово, означающее «малыш» — за последние, скажем, десять солнечных циклов?

— Ни разу.

— Ни разу, — повторил Нифал. — Для большинства целителей эти дети — цифры. Код. Процент выживаемости после сбора. — Он положил руку мне на плечо, и печальная улыбка тронула его сероватые губы. — Они слышат нас. Они никогда не узнают материнской любви, но с тобой они смогут хотя бы услышать, как она могла бы звучать.

Глава 14



Торин

Неужели я сам загнал себя в угол в этих переговорах? От этой мысли ладони стали влажными, и мне пришлось перехватить перекладину поудобнее.