Волк и корона крови (ЛП), стр. 86

Бриони.

Ее руки связаны за спиной, нож Идриса приставлен к ее горлу. На ее лице и в волосах кровь, она пропитывает изодранную ткань рубашки. Должно быть, она устроила чертовски хороший бой.

Вот это моя девочка.

Нет боли, которую я бы не вынес ради нее. Нет ужаса, который бы не обрушил на врагов, пока барды не запоют о Волке и его Избранной тысячу лет.

Идрис подтаскивает мою Девалиант ближе, пока спускается.

— Мне следовало догадаться, что она выползет из могилы и заставит одного из псов Божественного Властелина присоединиться к ее делу.

Я ухмыляюсь.

— Что могу сказать? У твоей племянницы отменный вкус на чудовищ. Отдай ее мне.

Его хватка крепнет, лезвие делает неглубокий порез вдоль ее горла. За это он заплатит. Я единственный, кому позволено заставлять ее истекать кровью.

— Вечный хочет отправить ее на костер, — говорит он. — Когда Алексиос отозвал свою Метку, она стала никем. Бесполезной.

— Ты так думаешь?

Краем глаза улавливаю движение — один из немногих выживших стражников, слишком глупый, чтобы притвориться мертвым, решил воспользоваться тем, что отвлекся, и подобраться ближе. Дергаю запястьем, останавливая его на середине шага невидимой привязью.

— Она не бесполезна для меня, — тихо говорю. — А теперь ты взял и порезал ее. Это моя привилегия.

Сжимаю кулак.

Крик стражника наполняет внутренний двор, вздымаясь во что-то почти музыкальное, прежде чем оборваться. Через секунды от него не остается ничего, кроме пепла, кружащегося в воздухе.

Другой стражник бросается бежать, но я выпускаю свою силу и сжимаю. Звук дробящихся ребер похож на хруст растопки. Его тело оседает на землю.

— Забавный факт об анатомии, — говорю, возвращая внимание к Идрису. — Неважно, Бог или человек: если сжать под углом тридцать пять градусов, можно превратить легкие в кашу внутри грудной полости. Выучил это на последнем мудаке, который был достаточно глуп, чтобы трогать мою женщину, будто она ничего не значит. И знаешь, в самом конце был один потрясающий момент — неповторимый взвизг. Он на самом деле попытался засосать свои собственные разжиженные органы обратно в дыхательное горло, когда я вырвал ему сердце, — переступаю через тело. — Почти разочаровывающе, — он так быстро умер. Но когда дело касается моей женщины, от моей обычной сдержанности не остается и следа.

Идрис бледнеет.

— Блядь, ты правда хочешь ее, да?

— Да, я хочу ее, — бросаю взгляд туда, где он держит Бриони. — И вырежу каждого ублюдка, который когда-либо трогал ее.

Его лицо стало пепельным и блестит от испарины. Хорошо. Пусть почувствует тяжесть своей ошибки, вес моего безраздельного внимания — тысяча лет безжалостного насилия и нечестивых аппетитов, заточенных до свирепого острия.

— Ты не можешь причинить мне боль, — он тяжело сглатывает. — Я — Якорь.

Качаю головой, цокая языком.

— Ты всё еще держишь руки на том, что принадлежит мне.

Император издает панический звук и немедленно отпускает ее.

— Так забирай ее. Поставь на нее Метку. Мне плевать.

— Мне не плевать, — говорю, всё еще ухмыляясь. — И здесь важна не моя метка. А ее.

Сила выстреливает, вырывая клинок из хватки Идриса и обвивается вокруг горла. Оружие с лязгом падает на землю. Он давится, пальцы бесполезно скребут по фантомной удавке, затянутой вокруг шеи.

Смотрю на Бриони и надеюсь, что она видит всё, что я чувствую к ней, — любовь и ту преданность, которая уничтожила бы миры.

Еще одно щупальце силы разрывает оковы, связывающие ее запястья.

— Действуй, свирепая девочка. Давай узнаем, как прелестно ты можешь заставить его кричать для нас.

Улыбка, которую она дарит, почти ставит меня на колени.

Затем Бриони вбивает локоть в живот Идриса. Она выхватывает клинок, вонзает его по самую рукоять в бедро дяди и вырывает его.

Идрис кричит. Этот вопль высок и пронзителен — крик труса. Прекрасная, славная ария, специально для нее. Устраиваюсь поудобнее и наблюдаю, как она его уничтожает.

— Это, — произносит Бриони, — за Дуэхавн, — она погружает нож в живот. — Это за то, что ты растягивал мою смерть так долго, как только мог.

Она выдергивает лезвие и вонзает его в грудь Идриса, падая на землю вместе с ним. Его хныканье почти прелестно. Будь я проклят, мог бы смотреть на это весь день.

— А это? — еще один брутальный удар. — Это за то, что оставил меня умирать там одну, как будто я была ничем.

Всегда знал, что если когда-нибудь возьму Избранную, она должна быть кем-то свирепым. Моя мать говорила, что никто другой мне не подошел бы. Эта женщина? Яростное, великолепное создание, забрызганное кровью и вершащее свою месть? Она для меня — всё. Будь она религией, я бы молился ей.

Бриони рывком задирает голову Идриса. Хочу сочинить музыку под звук его безвоздушного воя.

— Посмотри на меня, — ее голос — темный, скрежещущий шепот, когда она приставляет кинжал под его подбородок. — Хочу, чтобы мое лицо было последним, что увидишь перед тем, как Пустота заберет тебя. И я хочу, чтобы помнил: эта смерть лучше, чем та, которую ты дал мне.

Затем она вгоняет лезвие в его яремную вену.

Ладони Идриса слабо скребут по горлу. Звук того, как он давится клинком, заполняет внутренний двор. Бриони не сводит с него глаз, ни на миг не отводя взгляда, — просто смотрит, как он издает последний дребезжащий вздох.

Затем она поднимается на ноги, запрокинув голову, грудь вздымается. Портрет мщения. Выживания. И за всё время моего существования никогда не видел ничего настолько умопомрачительно прекрасного.

Протягиваю руку, сила всё еще потрескивает на моей коже.

— Привет, врагиня.

Ее хватка крепнет на рукояти кинжала, и, черти меня дери, если это не заставляет хотеть лечь у ее ног и умолять разрезать меня на куски. Скорми мне мое собственное сердце, Девалиант. Почему нет? Она и так им владеет.

— Ты рано, — низко произносит она.

— Амара пришла ко мне.

Ее глаза впиваются в мои, и на одно сокрушительное мгновение тону в обвинении, в обнаженном предательстве.

— Я бы справилась. Мы договорились на три дня…

— Я знаю. Знаю, просто… — сглатываю. — Позволь мне обнять тебя. Будь моей прямо сейчас.

Что-то в ней раскручивается от этих слов — едва уловимое освобождение от напряжения в плечах. Она роняет нож и позволяет притянуть ближе.

— Эвандер, — произносит она так тихо, что это едва больше, чем выдох напротив моей груди.

Люблю то, как мое имя звучит в ее устах. Она лепит его, как молитву. Хочу слышать, как она произносит его всеми возможными способами — выдохнутым в мою кожу, когда солнце встает поутру и когда стонет его в оргазме. Хочу слышать, как она произносит его каждый, черт возьми, день моей вечности, если пожелает взять мою избитую и сломанную душу и позволит привязать ее к своей.

Я хочу сохранить ее.

Мы остаемся так на мгновение — просто дыша. Существуя. Пальцы зарываются в волосах, пока втягиваю ее запах глубоко в легкие. Я бы держал ее вечно, если бы мог.

— Бри?

Бриони отстраняется от меня. Оборачиваюсь и вижу, как Теодора Девалиант, шатаясь, спускается по дворцовым ступеням и идет через резню. Она избита, лицо покрыто синяками, один глаз заплыл. К ее чести, выражение лица остается нейтральным, даже в окружении бойни. Похоже, старшая сестра Девалиант видела немало смертей и прежде.

— Тео, — произносит Бриони. — Стража?

— Те, что остались со мной, либо сбежали, либо мертвы, — она бросает на меня суровый взгляд. — Волк. Отдам тебе должное за безупречный выбор времени.

И больше ничего, мудак, — говорит этот взгляд.

Обычно не задерживаюсь после того, как доставляю письма Бриони ее сестре, но за последние пять недель начал ценить непоколебимую способность Теодоры Девалиант смотреть на меня так, будто собирается вручить приз за посредственность.

Бриони легонько бьет меня по руке.

— Иди исцели мою сестру.