Волк и корона крови (ЛП), стр. 85

Вот все эти жалкие пещеры, Девалиант. Вот все кричащие пустоты, которые не заполнит никакое количество прикосновений, поцелуев, траха.

Ты всё еще хочешь своего Волка?

Алексиос однажды сказал мне, что желание — самый эгоистичный из всех инстинктов. Что оно заставляет зараженного испепелять миры. Я тогда посмеялся над этим — слишком молодой и глупый, чтобы внять предупреждению. Такие чудовища, как я, не желают. Но теперь, когда Бриони ушла, всё мое уродливое желание выливается наружу, и я наконец понимаю.

Мог бы потеряться в этом. В созерцании разрушения… того месива, в которое она меня превратила. И, может быть, какая-то часть меня благодарна, что она ушла до того, как я смог заразить ее этой грубой пустотой, которая гложет, и гложет, и…

Внезапный всплеск силы вырывает из раздумий.

Амара врезается в садовую площадь во взрыве листьев, хватая ртом воздух. Искры силы вспыхивают и гаснут вокруг. Она на грани магического выгорания, — поврежденное крыло, должно быть, очень больно.

Оказываюсь рядом с ней в один миг, хватая ее за руку.

— Дыши, черт бы тебя побрал.

Помогаю ей сесть на садовую скамью. Глаза Амары смыкаются, когда она втягивает полные легкие воздуха.

— Что случилось?

— Пролетела сквозь Покров так быстро, как могла. Я пыталась… Идрис, он… — она кашляет. — Сестра Бриони была в беде, поэтому она пошла помочь, и он… он схватил ее. Они готовят дрова для костра.

Я замираю. Холодная решимость оседает в костях.

Знал, что Бриони планирует свести счеты с Идрисом. Следует верить, — она решит свои проблемы сама, свершит возмездие. Но дикой твари, носящей мою кожу, плевать на всякие «следует». Она хочет сровнять Хеллевиг с землей и закрасить весь проклятый мир красным, чтобы сохранить ей жизнь.

У Идриса Девалианта есть долги к уплате, и я намерен быть его самым преданным сборщиком.

— Дай своему крылу отдых и потом делай ноги, — говорю Амаре. — Мне нужно доставить Хеллевигу запоздалое напоминание о его месте, и Алексиос это почувствует. Держись подальше от радиуса взрыва, пока пыль не уляжется.

Амара изучает меня.

— Ты можешь… сделать что-нибудь Отмеченным, когда на тебе поводок Алексиоса?

Медленно ухмыляюсь.

— Я почти так же силен, как Алексиос, и у меня было очень, очень много времени, чтобы научиться сбрасывать ошейник. Он не может удерживать Покров и меня одновременно, — сила вспыхивает снова, позволяю мощи заполнить вены, пока не пылаю ей. — А Бриони Девалиант — моя.

Потому что вот в чем правда — секрет, от которого пытался убежать. Это бессмысленно, банально и безнадежно смертно.

Я люблю ее. Люблю, и это самая идиотская, самоубийственная вещь, которую когда-либо делал за всю тысячу лет существования.

И скорее позволю миру сгореть дотла, чем потеряю ее.

Рассекаю ночное небо по пути к дворцу Хеллевига. Скорость, холод, жгучая боль в плечах — всё это меркнет под безжалостным барабанным боем единственного императива.

Найти ее и уничтожить всех, кто к ней прикоснулся.

Тянусь к привязи, что приковывает меня к Алексиосу, — к удушающему ошейнику, затянутому вокруг моей силы, — и тяну. Ответом служит мгновенный холод, такой обжигающий, что опаляет кожу.

Какого хрена ты творишь? — его голос врезается в мою голову.

Не подчиняюсь.

Еще один укол агонии. Крылья сбиваются, едва не сбрасывая меня с неба. Выравниваюсь рывком, с проклятием.

Я не в настроении для твоих выходок, Волк.

Ухмыляюсь.

Однажды, если мир благословит тебя кем-то, кто завладеет твоим сердцем так же, как она завладела моим, ты поймешь. Поймешь, каково это — сровнять миры ради нее.

Затем обрываю связь и готовлюсь к ответному удару.

Это как глотать взрывающуюся звезду — как если бы Алексиос вырезал путь в моей грудной клетке и ломал кости одну за другой. Но я бы вырезал свое сердце и съел его сырым, если бы это значило добраться до Бриони. Я бы позволил божественному властелину вырвать крылья из спины, если бы таковы были условия.

Потому что такие чудовища, как я, — мы не просто любим. Мы одержимы. Зацикливаемся. Уничтожаем всё, что угрожает тому, что наше.

Хеллевиг раскидывается подо мной, красные шпили торчат над ландшафтом. Дворец появляется в поле зрения. Солнце только встает над строением, отбрасывая длинные тени на землю. Выглядит почти мирно.

Жаль, что мне придется убить всех.

Меняю угол наклона крыльев и пикирую, ветер визжит в ушах. Сапоги ударяются о двор так, что камень трескается. Стражники отшатываются, когда выпрямляюсь в полный рост.

— Тревога! — кричит кто-то. — Поднимайте, блядь, тревогу!

Идиоты хватаются за мечи, и я издаю смешок.

— Серьезно? — спрашиваю их, наклоняя голову.

У одного глаза расширяются. Стражники стекаются, с оружием наготове — двадцать, может, тридцать, — и окружают, думая, что численное превосходство спасет.

Я улыбаюсь.

— Ну ладно. Давайте, все разом.

Они бросаются в атаку все разом, и я спускаю зверя с цепи. Позволяю ему встряхнуться и размять когти.

И позволяю ему петь.

Кости хрустят и раскалываются во влажных, рвущихся звуках, приглушенных ревом в черепе. Кто-то кричит. Может, я. Может, это истерический гвалт дворцовых часовых, обделывающихся от страха.

Не знаю. Плевать.

Превращу дворец в руины и оставлю его памятником гневу, чтобы все поняли, какую форму принимает возмездие, когда кто-то трогает то, что принадлежит мне.

Сквозь безумие Алексиос прочесывает мой разум. Когти вонзаются в мозг, пока он пытается рывком вернуть обратно под контроль. Шатаюсь под натиском. Он у меня под кожей — тысяча крючьев, разрывающих разум.

Подчинись, — рычит он, — или истекай кровью.

В ответ посылаю ему мысленный образ себя, создающего копье света и пробивающего им грудь стражника. Оно вырывается с другой стороны в брызгах требухи.

Вариант три. Самосожжение.

Огненная магия вздымается в моих венах и нарастает волной пульсирующего жара. Стражники кричат, когда доспехи плавятся, сползая с их тел вместе с обугленной кожей и мышцами. Зловоние насыщает воздух.

Я мог бы сочинять арии под сладкозвучные тона людей, заживо варящихся в собственной коже. Это никогда не надоедает. Простые радости, понимаешь?

Алексиос врезается в баррикады моего разума.

Слушай меня очень внимательно. Если хоть кто-то из моих Отмеченных еще умрет, если ты хоть взглянешь неправильно на любой из моих оставшихся Якорей, расплавлю серое вещество в твоем черепе и заставлю тебя слизать его с пола.

Мир мерцает по краям, кровь стекает по губе. Инстинкт визжит подчиниться, упасть на колени, но ни одна сила в этом мире не может поставить меня на колени, кроме нее.

Хватаю ближайшего солдата.

— Где. Она.

Невнятный вой — его единственный ответ.

Неправильный ответ, дрожащая ты крохотная пизда.

Сворачиваю ему шею и бросаю труп, перешагивая через дюжину тел, пока направляюсь к дворцовым ступеням. Прекрасная резня — только для нее.

Моя Девалиант всегда заслуживала приятных вещей.

— Хватит.

Резко вскидываю голову. Идрис Девалиант стоит на вершине лестницы в своих императорских красных одеяниях, губа кривится, пока он разглядывает меня, — презрение правителя, глядящего сверху вниз на насекомое. Но именно фигура на коленях перед ним, выбивает воздух из моих легких.