Волк и корона крови (ЛП), стр. 81

Она кивает, пытливо вглядываясь в мои глаза.

— Ладно.

Шагаю обратно в башню. Пока петляю по коридорам, разум отказывается успокаиваться.

С меня хватит. Больше не позволю себя использовать. Я покончила с его секретами, играми и манипуляциями. После всего он заслуживает того, чтобы разорвала его доспехи настежь.

Останавливаюсь у знакомой двери с обсидиановой печатью.

Его секрет. Та единственная черта, которую мне не положено пересекать. Сердце бьется о ребра, пока смотрю на знак, вырезанный в центре двери. Он пульсирует красным, как свежая рана.

Это как нельзя кстати — в каком-то порочном смысле — он проснется и найдет свою драгоценную дверь открытой. Одно последнее «пошел ты» богу, который разрушил меня.

Так что я поворачиваю ручку. Сила потрескивает на коже, когда переступаю порог.

Солнечный свет, пробивающийся сквозь простыни, будит меня, — или, возможно, это тишина там, где должно быть сердцебиение Бриони.

Я так ошиблась. Когда сказала, что ты такой же, как Алексиос? Оказывается, ты на самом деле хуже.

Горжусь ею, честно говоря. Я мог бы привести оправдания насчет того, что лгал своему брату. Что лишь пытался убедить его в моей обычной порочности, хорошо задокументированной истории импульсивности и бессмертной скуки. Приукрасил бы это красивыми словами и заверениями, будто не планировал всё равно вонзить в нее нож.

Но я планирую, а значит она заслужила возможность кричать на меня и напоминать, какой я жадный ублюдок. И когда она заставила меня умолять об этом, тоже это заслужил. Острое напоминание о том, что, может, я и Бог, но настоящая власть здесь у нее.

Смотрю вверх на розы, тянущиеся по потолку, изучая пульсирующий, живой цвет цветков. Розы шептались о ней всю неделю. Их шипы тянутся к ней всякий раз, когда она проходит мимо, будто пытаясь поймать, удержать. Она нянчится с ними, как делала моя мать, и теперь Мир показывает мне, как он этим доволен.

Иди к ней, идиот.

Натягиваю свободные штаны, не утруждая себя рубашкой. Ее запах тянет меня по коридору, как невидимая цепь, но не ведет в ее комнату. Не туда, где ожидаю найти Бриони.

Дверь в конце коридора открыта, обсидиановая печать пульсирует красным на темном дереве.

Она не могла. Не посмела бы.

Но она посмела.

Врываюсь в покои, ударив дверь плечом, ослепленный яростью. Боль от старых ран, жестоко вытащенных на свет, невыносима.

Она стоит под извивающимся пологом древнего дерева этой комнаты. Черные ветви вздымаются на тридцать футов к купольному световому люку, покрытые листьями цвета запекшейся крови. Толстый ствол исчерчен глубокими бороздами от моего кинжала.

А вокруг дерева обвиваются розы. Взбираясь по стволу и каждой ветке, ползя по стенам. Я перестал входить сюда, когда они начали захватывать дерево, — красноречивое послание от Мира его избранному королю.

Это горе заставляет тебя иссыхать. Ты растрачиваешь свою силу.

Бриони поворачивается. Витраж над головой раскрашивает ее в оттенки фиалкового и кобальтового, играя бликами на опалесцирующей коже и серебристо-белых волосах. Выражение ее лица меняется — извинение и что-то более мягкое. Что-то, что цепляется за мое жалкое подобие сердца и скручивает, пока нутро не взрезает и единственным словом меж зубов не становится «пожалуйста».

— Ты не имела права, — рычу я. — Установил одно правило — одно проклятое правило в этой башне.

Она вздрагивает, но не отступает. Бегство было бы слишком легким, слишком простым для женщины, которая, кажется, полна решимости искать разрушения.

— Я знаю. Прости, мне не следовало… — она тяжело сглатывает. — Но зачем прятать это? Это… прекрасно. Я думала, что найду…

— Что? — рявкаю, подступая ближе. Мои босые ступни утопают в утрамбованной земле, которую собрал с руин Турпори. — Сохраненные трупы? Трофейную комнату, заполненную останками врагов? Какую-нибудь больную коллекцию, подтверждающую, какое я чудовище? — из груди выскребается смех. — Прости, что разрушаю твои иллюзии, Принцесса, но даже я не настолько предсказуем.

— Это не то, что я…

— Прибереги, — сила потрескивает под кожей. Она должна это чувствовать — статический заряд, укус едва сдерживаемой магии, — но Бриони не отступает. — Ты хотела увидеть самые темные части меня? Прекрасно. Позволь устроить экскурсию.

Провожу костяшками по изрытому стволу.

— Это древо скорби. Их выращивают в сцилларийских домах как продолжение процесса траура. Поливают слезами и кровью скорбящих, питают телами, запутавшимися в корнях. Это живые надгробия. Дерево когда-то стояло во дворе дворца моей матери. Я сам вырезал каждую отметину в дни после падения ее двора. Каждая символизирует кого-то, кого потерял.

И каждая борозда — рана, которая никогда не заживет.

— Их так много, — сломленный шепот.

Мою грудь распирает.

— А ты чего ожидала? Ты стоишь на братской могиле.

Наблюдаю, как осознание оседает в выражении ее лица — немой вздох, сжатие пальцев.

— Ты однажды спросила меня, как людям удалось убить столько богов, — говорю я. — Что ж, Девалиант, вот механика богоубийства. Слушай внимательно, потому что скажу это лишь раз.

Подцепляю пальцем ее подбородок и запрокидываю лицо, чтобы она встретила мой взгляд. Ее пробирает дрожь, но Бриони не вздрагивает. Не отводит глаз, пока воздух густеет от растущей волны моей силы, электрического гула.

— Сначала, — мягко говорю я, — ты берешь особый клинок. Богоубийцу, выкованный Вечным, одаренным силой металлургии и напоенный его магией. Затем приставляешь его прямо между нашими крыльев — туда, где кожа мягкая. Где мы уязвимы.

Ее дыхание становится рваным, пульс трепещет о кончики пальцев, но она удерживает мой взгляд, пока я наклоняюсь и выдыхаю следующие слова в заряженное пространство между нашими ртами.

— А потом начинаешь пилить.

Она издает звук, будто я ее ударил.

— Ш-ш-ш, только не вздрагивай теперь. Ты хотела этого, помнишь? — мои губы касаются раковины ее уха. — Позволь рассказать тебе, что твоя больная, блядская семейка сделала с моим братом. Его крылья когда-то целовал звездный свет. Наша мать говорила, что мир не торопился, создавая их. А твои предки прикололи его к столу и смеялись, пока вырезали их.

Сглатываю ком в горле. Заставляю себя продолжать.

— Крылья — единственное, что даже Вечный не может регенерировать. Ты это знала? Это едва не убило меня — создать ему замену из теней. В Дуэхавне есть мертвая земля в сотню миль шириной — такова была цена силы, что потребовалась на то, чтобы сделать моего брата снова целым. Но хочешь знать настоящую причину, по которой твоя семья искалечила его?

Отстраняюсь ровно настолько, чтобы вглядеться в ее потрясенное лицо. Чтобы увидеть, как это ужасное знание просачивается в ее выражение.

— Поглощение, сладкая, — говорю я. — Когда люди пожирают нашу плоть, они крадут магию, на время. Берут то, что есть у нас, потому что хотят этого для себя.

Ее ладони закрывают рот. Бриони издает раненый, больной звук, из глаз проливаются свежие слезы.

— Когда мы с Басом добрались до Турпори, там были лишь дымящиеся руины и гниющие тела. Твоя семья и их легион использовали силу Баса, чтобы убивать наших людей, как животных. Мы нашли то, что осталось от нашей матери, разбросанным по тронному залу, — выдавливаю сломленный смех. — Уверен, Вартена очень красиво описала это в учебниках истории. Крестовые походы Богоубийц, верно? Так вы это называете? Но здесь, в Сциллари, это Пожирание. И всё было именно так. Наши тела поглощали, пока мертвых не стало больше, чем живых.

Я тяжело дышу, задыхаюсь. Слова сыплются быстрее, жестче. Перекатываются друг через друга.

— Такая потеря разрушает тебя, — хриплю я. — Наполняет ядом, пока всё, что остается, — распространять его, — втягиваю содрогающийся вдох, и это больно. Блядь, так больно. — Мы с Басом почти уничтожили половину Сциллари в нашем горе. Алексиосу пришлось связать нашу силу — но он обещал справедливость. В тот момент мне было плевать, кто вручит нож, главное — чтобы он оказался в ребрах Девалиант.